Из этих разрозненных суждений складывается своеобразная «фотография» общественного мнения с выделением «болевых точек» действительности, существование которых наиболее остро ощущалось на уровне обыденного сознания. Конечно, во все времена были недовольные, и любая, сколько-нибудь серьезная перестройка не приносит быстрых улучшений в положении людей, а на определенном этапе может привести и к снижению жизненного уровня. И все-таки за высказанными критическими мыслями важно увидеть не голый скепсис, а общественную проблему, ущемленное чувство социальной справедливости, которое всегда было важным «индикатором» состояния общества. А после этого уже решать, в каком случае претензии и беспокойство обоснованны, а где имеет место упрощенное понимание принципов социального распределения или недопонимание особенностей момента. С точки зрения особенностей момента, чья же позиция - верхов или определенной части общества - была более жизненной, насколько был обоснован оптимизм одних и пессимизм других?

Закончилась крупная реорганизация управления народным хозяйством (1957), которая на первом этапе была несомненно эффективной. Принят новый план на семилетку. Форсируется развитие науки, готовятся новые космические программы. Политическая жизнь внутри страны стала более стабильной: критическая волна явно пошла на спад, все реже поднимался вопрос о борьбе с культом личности, который в свое время дал импульс общественной активности. Еще в 1959 г. на стадии верстки была остановлена публикация закрытого доклада Хрущева на XXсъезде партии: нет Сталина - нет и культа личности, а развенчание «антипартийной группы» легко было представить как последний аккорд в борьбе со «сталинистами».

Международное положение тоже не внушало пока особых опасений. Напротив, произошла некоторая стабилизация ситуации в Западной Европе, мир следил за развитием национально-освободительных движений в Африке, за событиями на Кубе, вновь поднявшими популярность идеи социалистического выбора. В общем положение дел как внутри страны, так и за ее пределами при одномоментной оценке ситуации могло служить основанием для оптимизма. Правда, с одним лишь условием: если считать это положение неизменяемым или способным к развитию лишь в одну сторону - от хорошего к лучшему.

Между тем любой непредвзятый анализ ситуации показывал, что она чревата серьезными осложнениями. Постепенно сбывались прогнозы тех, кто предупреждал об ограниченности структурной реорганизации практики управления и видел просчеты проведенной совнархозовской реформы. Реорганизационная система управления народным хозяйством отличалась от существовавшей ранее «министерской», но не была принципиально новой. Сохранился старый принцип разверстки сырья и готовой продукции, экономически ничего не изменивший в отношениях потребителя и поставщика Диктат производителя по-прежнему воспроизводил ненормальную хозяйственную ситуацию, при которой предложение определяет спрос. Экономические рычаги не заработали. С помощью административной «погонялки» обеспечить стабильный экономический рост было невозможно (хотя конкретные цифры развития экономики, предусмотренные Программой партии, были как раз ориентированы на поддержание достигнутых к концу 50-х гг. темпов экономического роста - без учета подвижности конъюнктуры и возможностей базового уровня).

Существование ряда проблем - экономических, социальных, политических, нравственных - выявило обсуждение проектов Программы и Устава партии, которые были приняты на XXIIсъезде (1961). Большинство этих проблем концентрировалось в той области, которая определяет отношения между народом и государственной властью. Приглушение критики, снижение демократического настроя в общественной жизни не прошли незаметно для современников. Очевидная возможность утраты позиций, заявленных на XXсъезде партии, с необходимостью ставила вопрос о поиске гарантий необратимости начатых реформ. Если судить по читательской почте того времени, то гарантии от рецидивов культа личности связывались, прежде всего, с преодолением отчуждения между общественностью и представителями власти. В качестве мер, направленных на преодоление этого отчуждения, предлагалось ограничить срок пребывания на руководящих партийных и государственных должностях, ликвидировать систему привилегий для номенклатурных работников, проводить строгий контроль за соблюдением принципов социальной справедливости. Наиболее радикальные предложения (о ротации кадров, ограничении привилегий для номенклатуры и т.д.) остались за рамками решений съезда. Позиция Хрущева, заявленная на съезде, носила неизбежно компромиссный характер и была отражением той борьбы, которая шла в верхах в ходе подготовки программных документов. Однако если не сенсацией, то известной неожиданностью для большинства современников стало не выступление Хрущева по Программе партии, а его возврат к вопросу о культе личности, о Сталине и сталинизме.

«После бесцветного XXIсъезда, втуне и безмолвии оставившего все славные начинания XX, никак было не предвидеть ту внезапную заливистую яростную атаку на Сталина, которую назначит Хрущев XXIIсъезду! - напишет А.И. Солженицын, - И объяснить ее мы, неосведомленные, никак не могли! Однако она была, и не тайная, как на XXсъезде, а открытая! Давно я не помнил такого интересного чтения, как речи на XXIIсъезде. Я читал, читал эти речи - и стены моего затаенного мира заколебались, и меня колебали и разрывали: да не пришел ли долгожданный страшный радостный момент - тот миг, когда я должен высунуть макушку из-под воды?» Именно в тот момент, по признанию А. Солженицына, у него созрело решение передать свою повесть «Щ-854» в журнал «Новый мир», где уже в 1962 г. она увидела свет под известным всему миру названием - «Один день Ивана Денисовича».

Это произошло в ноябре 1962 г., а месяцем раньше «Правда» опубликовала стихотворение Е. Евтушенко «Наследники Сталина». И повесть А. Солженицына, появившаяся благодаря личному участию Хрущева - «с ведома и одобрения ЦК», и антисталинское выступление Е. Евтушенко в центральном партийном органе должны были продемонстрировать общественности, что руководство страны хранит верность курсу на десталинизацию и намерено твердо идти по пути познания прошлого. Возможно, это и не была «чистая» демонстрация, но тогда это - те самые «благие намерения», мало общего имеющие с результатами их реализации. И вот почему: объявив новый подход в прошлое, руководство страны опять натолкнулось на «подводный камень», о который в сущности разбились наиболее радикальные планы XXсъезда. Речь идет о степени коррекции опыта прошлого и опыта настоящего, поскольку критически-аналитический подход обладает той особенностью, что он не знает хронологических границ; напротив, история, если относиться к ней серьезно, всегда служит инструментом познания не только прошлого, но и настоящего. На пути развития этого естественного процесса облеченные властью критики Сталина сразу же выставили ограничитель - 1953 г., разделивший историю на «старое» и «новое» время. Все, что относилось к «новому» времени, проверялось не духом решений по культу личности, а идеями партийной Программы с ее непротиворечиво-положительной заданностью.

Об отсутствии должной взаимообусловленности между двумя принципиальными решениями XXIIсъезда - по культу личности и по Программе партии, об опасности углубляющегося разрыва между ними с тревогой писали современники. «Для того чтобы решения съезда были правильно и всесторонне поняты разными слоями нашего народа, усвоены и закреплены надолго, - обращался к Н.С. Хрущеву писатель Э. Казакевич, - необходимо, мне кажется, сейчас же, без промедления, организовать открытые и прямые выступления мастеров культуры и науки всех оттенков и специальностей в поддержку двух основных вопросов, решенных съездом: программы партии и развенчания Сталина... Мне кажется, что именно так может быть достигнуто то, чего нельзя добиться только официальными комментариями, переименованием городов и другими административными мерами: создание сильного и устойчивого общественного мнения и ликвидация некоторого разброда, сомнений и даже недовольства, которое, как Вы и предвидели в своем докладе, имеет место в отдельных слоях нашего народа ... Народу станет еще яснее, что строительство коммунизма и развенчание Сталина - неразрывное целое, что нельзя быть за первое, не будучи и за второе, что полная ликвидация культа Сталина - необходимость».

Наверху считали по-другому. Секретарь ЦК Ф.Р. Козлов, выступая после XXIIсъезда перед слушателями Высшей партийной школы, говорил о том, что на съезде произошел известный перекос: вместо обсуждения главного события - новой Программы партии - неожиданно получилось «второе издание» XXсъезда и критики сталинизма. Этот перекос, наставлял секретарь ЦК, надо исправлять.

Снова, как в 1956 г., общественная мысль в интерпретации принятых руководством страны решений пошла значительно дальше, чем нужно было властям: «упрямые» интеллигенты не хотели видеть в сталинизме отжившее явление и настойчиво предупреждали о его возможных рецидивах.

Факты для такого рода выводов были очевидны: на месте низвергнутого авторитета постепенно ставился новый. Уже на XXIIсъезде КПСС имя Хрущева было окружено всеми необходимыми внешними атрибутами, которые формально возводили его в ранг «вождя» и одновременно ограждали от какой бы то ни было критики. Поэтому не все современники искренне поверили Хрущеву, когда он снова выступил против культа Сталина.

Эмоциональность и непосредственность советского лидера, с любопытством и доброжелательством воспринимаемые его западными коллегами, «дома» раздражали. Обитатели политического Олимпа часто сами провоцировали негативную реакцию на свои действия, демонстрируя контраст в уровне жизни верхов и низов: газеты, радио и даже пока еще не очень привычное телевидение, соперничая друг с другом, информировали о пышных банкетах, торжественных обедах, дорогих приемах. И все это на фоне убывающего ассортимента городских (не говоря уже о сельских) прилавков. Чтобы как-то нейтрализовать общественное раздражение от увиденного и услышанного, главный редактор «Правды» П. Сатюков, например, обратился в ЦК КПСС с письмом, где предложил до минимума сократить разного рода «гастрономическую» информацию из жизни высших сфер, заражающую общество негативными эмоциями против власть имущих.

В этой ситуации решение правительства повысить с 1 июня 1962 г. розничные цены на ряд продовольственных товаров произвело эффект, который был совершенно не предусмотрен властями. Уже в тот же день, когда в печати появилось сообщение о повышении цен, в разных местах, были обнаружены листовки с весьма характерным и в общем типичным содержанием: «Сегодня повышение цен, а что нас ждет завтра?» (Москва); «Нас обманывали и обманывают. Будем бороться за справедливость» (Донецк) и др. Комитет государственной безопасности ежедневно информировал ЦК КПСС о реакции населения на повышение цен. Среди негативных настроений преобладали старые мотивы недовольство политикой «братской помощи» и слишком роскошной жизнью верхов, пытающихся собственные просчеты исправить за счет народа. Но на фоне неизбежного в таких случаях всплеска эмоций встречались и попытки более глубокого анализа продовольственного кризиса: «Неправильно было принято постановление о запрещении иметь в пригородных поселках и некоторых селах скот. Если бы разрешили рабочим и крестьянам иметь скот, разводить его, то этого бы (т.е. повышения цен на мясо) не случилось, мясных продуктов было бы сейчас достаточно»; «Все плохое валят на Сталина, говорят, что его политика развалила сельское хозяйство. Но неужели за то время, которое прошло после его смерти, нельзя было восстановить сельское хозяйство? Нет, в его развале лежат более глубокие корни, о которых, очевидно, говорить нельзя».

Долгое время трагические события июня 1962 г. в Новочеркасске рассматривались, как чуть ли не единственная акция протеста против решения правительства о ценах (хотя в действительности повышение цен было скорее поводом для волнений). На самом деле рабочие Новочеркасска были не одиноки, но они единственные, кто отважился идти до конца. Что касается предзабастовочных ситуаций, то они отмечались тогда во многих промышленных центрах. Причем события развивались довольно быстро: если 1 июня сообщения КГБ о настроениях населения фиксировали в основном оценочную реакцию - удивление и недовольство повышением цен, то уже со 2 июня в сводках начинает преобладать информация о начале активных действий - о призывах к забастовкам и демонстрациям, порой довольно резких: «Долой позорное решение правительства. С 4-го - забастовка» (Челябинск); «Нужно иметь автомат и перестрелять всех» (Читинская область); «Вы - коммунисты, что же молчите? Власть народная, давайте, делайте переворот» (Хабаровск). Вполне вероятно, что распространение подобных настроений ускорило трагическую развязку в Новочеркасске.

Очевидно одно: власти тогда по-настоящему испугались. Ситуация поставила их перед выбором: уступить или предпринять решительное наступление, чтобы в дальнейшем блокировать саму возможность повторения событий, аналогичных новочеркасским. И такой выбор действительно был сделан, о чем свидетельствует, например, появление одного документа, датированного июлем 1962 г.: «Всему руководящему и оперативному составу органов государственной безопасности, не ослабляя борьбы с подрывной деятельностью разведок капиталистических стран и их агентуры, принять меры к решительному усилению агентурно-оперативной работы по выявлению и пресечению враждебных действий антисоветских элементов внутри страны ... Создать ... Управление, на которое возложить функции по организации агентурно-оперативной работы на крупных и особо важных промышленных предприятиях». Вновь поворот к реакции, только теперь, в отличие от 1957 г., уже недвусмысленный и вполне очевидный.

1962 г. открыл миру А. Солженицына. Но он же - знаменовал собой кровавую драму Новочеркасска и зыбкий баланс Карибского кризиса. А под занавес - шумный скандал в московском Манеже и не менее скандальная «историческая встреча» Хрущева с интеллигенцией. Последнее событие, пожалуй, окончательно решило вопрос об отношении к лидеру демократически настроенной части общества. Хрущев остался один, точнее, один на один с партаппаратом, который вскоре решил и его собственную судьбу, и судьбу начатых в 50-е гг. реформ.

У истоков экономической реформы, в поисках идей

Начало 60-х гг. с точки зрения развития экономической ситуации в стране было не таким благоприятным, как предыдущее десятилетие. Высокие темпы экономического роста, сопровождавшиеся, особенно во второй половине 50-х гг., повышением эффективности производства, заметными достижениями в ряде областей науки и техники, расширением сферы потребления и т.д., в начале 60-х гг. стали уменьшаться. (Согласно данным ЦСУ СССР, в 1963 г. по сравнению с 1962 г. снизился прирост национального дохода с 5,7 до 4,0%, продукции промышленности - с 9,7 до 8,1 %, а валовая продукция сельского хозяйства составила 92,5% от уровня 1962 г.) Объяснение возникших проблем традиционными недостатками руководства после стольких реорганизаций, направленных на их устранение, вряд ли выглядело убедительно (последняя попытка такого рода относится к ноябрю 1962 г., когда партийные и советские органы разделились по производственному принципу).

Экономическая ситуация требовала научного осмысления, критического анализа, с тем чтобы не только поставить объективный диагноз современному состоянию экономики, но и определить принципы ее развития на будущее. Необходимость подключения научной мысли к разработке экономической политики стал понимать и сам Хрущев: при его непосредственной поддержке в начале 60-х гг. начались экономические дискуссии.

Первая из них коснулась далеких от практической экономики проблем и была посвящена общим вопросам политэкономии социализма. В конкретном плане дискуссия сконцентрировалась на проблемах развития научного курса политэкономии социализма, который, как было признано, давно нуждался в совершенствовании. Но в каком? - в этом и заключалась вся суть вопроса.

По мнению «большинства», совершенствование заключалось главным образом в структурных изменениях схемы построения курса. Те, кто видел глубинные пороки экономической теории, обусловленные ошибочностью подходов к анализу социалистической экономики как таковой, остались в меньшинстве. Более того, их встречали буквально в «штыки» как покушавшихся на достижения отечественной науки. Достаточно было даже такому признанному экономисту, как Л.А. Леонтьев, высказать мысль о застойных явлениях в развитии экономического знания после 20-х гг., - его позиция почти сразу же подверглась коллективному осуждению. Логика «большинства» была проста: раз социализм, как считалось, уже построен, значит, была и есть теория его построения, т.е. наука. Наука как бы освещалась самим фактом построения социализма, независимо от результатов и цены этого строительства. «Меньшинство» же предпочитало задумываться именно о цене и результатах уже сделанного и еще больше - о содержании и направлениях предстоящей экономической работы.

В этом плане определенный интерес представляют мысли Л.Д. Ярошенко, который в ходе дискуссии 1951 г. был подвергнут критике Сталиным и осужден, как и другие ученые, оказавшиеся в оппозиции официальной точке зрения. Естественно, что в то время Ярошенко так и не добился обнародования своих идей. Что же изменилось десять лет спустя - уже после публичной критики сталинской работы «Экономические проблемы социализма в СССР» и самой дискуссии 1951 г.? В конце 1961 г. в журнале «Коммунист» появилась статья, в которой позиция Ярошенко по-прежнему была отнесена в разряд «порочных», а автор упрекался в стремлении «ликвидировать политическую экономию», подменив ее «богдановщиной». Статья, подписанная Л. Гатовским, почти дословно воспроизвела формулировки, данные Сталиным в «Экономических проблемах...». Мы останавливаемся на судьбе Ярошенко вовсе не потому, что считаем его концепцию совершенной (любая научная теория нуждается в обстоятельном разборе), просто здесь, как в зеркале, отразились судьба научного поиска и особенности развития науки в тот период.

В чем же конкретно выражалась названная «немарксистской» точка зрения Ярошенко на проблемы политэкономии социализма?

«... Ключ к правильному теоретическому решению основных вопросов политэкономии социализма, - писал Ярошенко, - я вижу в признании того, что в условиях социализма и коммунизма не существует потребности отраслей народного хозяйства в рабочей силе, а существует потребность людей, работников в отраслях хозяйства (выделено мной. - Е. З.).

Человек как цель экономического прогресса, а не абстрактная «производительная сила» или «трудовой ресурс» - в этом подходе суть поворота, который должен был определить доминанту в развитии и экономической теории, и хозяйственной практики. И не в последнюю очередь - определить место и роль экономической науки в реальной политике. Разность позиций по этому вопросу сам Ярошенко понимал так: «Политическая экономия в условиях социализма изучает и объясняет социалистический способ производства. Изучает и объясняет существующее - точка зрения Л. Гатовского и его единомышленников. Политическая экономия социализма разрабатывает теорию развития социалистического способа производства, теорию развития действительного и с этой точки зрения изучает социалистический способ производства - точка зрения Л. Ярошенко».

Можно было бы рассуждать о преимуществах и ограниченности того или иного подхода к проблемам развития экономической теории. Однако эти рассуждения вряд ли имели смысл в тех условиях, когда монополия «большинства» фактически закрывала право на существование другой точки зрения. Такой способ разрешения общих вопросов не мог не сказаться и на результатах разрешения более частных вопросов.

Частные вопросы касались конкретных проблем хозяйственной практики, организации производства, стиля и методов управления. Все они в конце концов сосредоточились на одной задаче: как обеспечить максимальную эффективность работы предприятий, при которой рост производства сопровождался бы постоянным улучшением качества продукции? Этой проблемой экономисты занимались давно, но с начала 60-х гг. их выступления уже приобрели характер целенаправленной дискуссии. Предметом спора стали предложения харьковского экономиста Е.Г. Либермана, сделанные им на основе анализа опыта работы Экономической лаборатории Харьковского совнархоза и опубликованные в 1962 г. в журнале «Вопросы экономики», а затем и в «Правде» (статья «План, прибыль, премия). В обобщенном варианте эти предложения сводились к следующему:

1. Современный порядок планирования работы предприятий не заинтересовывает их в эффективной, качественной работе. Одна из причин такого положения - ограничение хозяйственной самостоятельности и инициативы предприятий.

2. Задача расширения инициативы и самостоятельности предприятий может быть решена на основе использования принципа «долевого участия в доходе»: чем больше ценностей создало предприятие для общества, тем большая сумма должна отчисляться в его поощрительный фонд, независимо от того, произведены эти ценности в рамках плана или сверх него.

3. Принцип «долевого участия» реализуется в форме планового норматива длительного действия по рентабельности производства. Формирование нормативов происходит дифференцированно по различным отраслям и группам предприятий, находящимся примерно в одинаковых естественных и технических условиях.

4. Использование нормативов длительного действия позволит оценивать работу предприятий по конечной эффективности, а не по большому числу показателей, детально регламентирующих хозяйственную жизнь предприятий.

5. Дело не в показателях, а в системе взаимоотношений предприятия с народным хозяйством. Необходимы существенные коррективы в порядке планирования производства сверху донизу.

6. Усилить и улучшить централизованное планирование путем доведения обязательных заданий только до совнархозов. Ликвидировать практику разверстки заданий совнархозами между предприятиями «по достигнутому уровню».

7. Планы предприятий после согласования и утверждения объемно-номенклатурной программы полностью составляются самими предприятиями.

8. Необходимо разработать порядок использования единых фондов поощрения из прибылей предприятий, имея в виду расширение прав предприятий в расходовании фондов на нужды коллективного и личного поощрения.

Идеи Е. Либермана представляли собой попытку создания концепции «сквозного» совершенствования хозяйственного механизма сверху донизу - от реорганизации централизованного планирования до разработки экономических основ развития производственного самоуправления (принцип «долевого участия»).

Идею «сквозной» экономической реформы разрабатывал тогда целый ряд экономистов. В одном из наиболее проработанных вариантов ее представлял В.С. Немчинов. В его работах мысль о переводе экономики на научные основы управления проводилась в предложениях по построению плановых моделей народного хозяйства (модели расширенного воспроизводства, модели отраслевого и территориального общественного разделения труда, модели планового ценообразования и др.), с помощью которых стал бы возможен расчет различных балансов и оптимумов, в том числе и определение оптимального режима экономического развития на тот или иной период.

«Составление плана - дело расчетное, иное дело - его выполнение», - утверждал B.C. Немчинов, обосновывая целесообразность доведения до предприятий минимального числа плановых показателей, исключая из них большинство, необходимых только как расчетные. Он же активно отстаивал идею введения платы за основные фонды предприятия, перевода материально-технического снабжения на принципы оптовой торговли, переориентации работы экономики с промежуточных на конечные результаты.

Во время дискуссии по статье Е. Либермана именно Немчинов призывал коллег к лояльности и взаимопониманию: «Главное в нашей дискуссии - это выявить, что объединяет сторонников различных точек зрения по обсуждаемому вопросу. Если же мы будем без конца наслаивать наши разногласия, решение этого вопроса не сдвинется с мертвой точки». Решение вопроса между тем все-таки сдвинулось, правда, не совсем в том направлении, которое было предложено в начале обсуждения Дискуссия незаметно сосредоточилась на одной проблеме - проблеме материального стимулирования (привлечение внимания общественности к этому вопросу было признано фактически единственным достоинством выступления Либермана). Научный совет по хозяйственному расчету и материальному стимулированию производства при Академии наук СССР на своем заседании признал «схему Е.Г. Либермана» в принципе неприемлемой, поскольку ее автор, «нарушив меру и необходимые пропорции, доводит ряд правильных положений до такой их трактовки, которая вместо пользы сулит отрицательные последствия».

Справедливости ради надо отметить, что в критике было и рациональное зерно, например, когда речь шла о недопустимости абсолютизации того или иного показателя учета и оценки работы предприятий. Однако главный пункт обвинений, предъявленных Либерману, заключался в другом: его упрекали не более и не менее как в покушении на основу основ социалистической экономики - централизованное государственное планирование. Здесь мы подходим к очень важному моменту - важному для понимания не только экономической дискуссии первой половины 60-х гг., но и особенностей последовавшей за ней экономической реформы.

Парадоксы хозяйственной реформы 1965 г., половинчатый характер экономических реорганизаций послевоенного времени отнюдь не случайны, если рассматривать их с точки зрения объективных и субъективных пределов возможного. Применительно ко времени 60-х объективная потребность обновления экономической стратегии столкнулась с наличием серьезных барьеров субъективного порядка, которые не позволили провести тогда радикальные преобразования. Эти барьеры создавались прежде всего господствующей экономической концепцией. Ее стержневая идея, основанная на противопоставлении «либо план, либо рынок», определяла особое место централизованного государственного планирования в системе экономических отношений, при котором все споры по вопросу хозяйственной самостоятельности производственных звеньев становились простой формальностью или определенной данью времени перемен. Известна позиция Хрущева, который считал, что «единое централизованное планирование... в социалистическом хозяйстве... должно быть обязательно... Иначе надо обращаться к рынку, тогда... уже не социалистические отношения между предприятиями на основе единого плана, а рыночные... Это - спрос и предложение. Но это уже элементы капиталистические...». И дело здесь даже не в личной позиции Хрущева, а в том, что, согласно существовавшей политической традиции, личная точка зрения лидера - это уже официальная установка, определяющая направление развития и хозяйственной практики, и хозяйственного мышления.

Были попытки выйти за рамки старой экономической концепции. Академик B.C. Немчинов, например, выступая против «коронации» централизованного планирования, в 1964 г. писал: «В современных условиях система всеобъемлющего и всеохватывающего планирования вступает в противоречие с действительностью. Хозяйственный процесс непрерывен. Он неадекватен процессу планирования... народного хозяйства». Эту истину хорошо понимали некоторые хозяйственники, которые приходили к осознанию ограниченности принципов плановой разверстки в результате долголетнего практического опыта. Они высказывались за практическую апробацию идей Е. Либермана, а руководители Воронежского совнархоза, например, выступили с конкретным предложением «при участии научных работников институтов, в порядке опыта применить на ряде своих предприятий предложения, выдвинутые в статье «План, прибыль, премия». Но опыт, эксперимент получали право на жизнь лишь в том случае, если они не выходили за рамки общепринятой экономической концепции. Отсюда - бесконечные призывы к «совершенствованию», «развитию», «улучшению» хозяйственной практики, и отсюда же - невозможность состыковать неприкосновенность единого централизованного планирования с борьбой против постоянного вмешательства центральных ведомств в деятельность производственных коллективов. В результате «банк идей», созданный усилиями отечественных экономистов, в наиболее конструктивной части оказался неработающим. Предложения по организации оптовой торговли средствами производства, гибкого ценообразования, прямых договорных связей и др., направленные на развитие социалистического товарного производства, получились заведомо обреченными, поскольку их не к чему было приложить. Существующая экономическая теория их активно отторгала, новой создано не было. Дальнейший экономический поиск попадал таким образом в логический тупик: с одной стороны, он направлялся идеей использования стоимостных рычагов в социалистическом хозяйстве, но с другой - существовала непререкаемая позиция, отрицающая связь социалистической экономики с рыночным механизмом (а значит, и с законом стоимости). По-видимому, не найдя выхода из этого тупика, экономическая мысль стала дробиться, склоняться к детализации: экономическая дискуссия, охватившая вначале широкий спектр проблем, постепенно сужалась до спора о показателях эффективности, о «главном» показателе, а затем приобрела ярко выраженную антиваловую направленность.

В результате уже на стартовом уровне возможности будущей экономической реформы оказались существенно заниженными. Политическая ситуация после отставки Хрущева в октябре 1964 г. тоже не способствовала углублению творческого поиска. Самая крупная за послевоенный период реформа опоздала, так как ее практическое воплощение пришлось на тот момент, когда наиболее благоприятное, с точки зрения состояния общественной атмосферы, время для осуществления реформ осталось уже позади.

Казалось, для успеха реформ во второй половине 50-х – начале 60-х гг. были созданы все условия. Общество находилось на эмоциональном подъеме. Общественная мысль сбрасывала одежды старых стереотипов и активно генерировала новые идеи. Появился феномен общественного мнения, способного фокусироваться на узловых проблемах политики и оказывать влияние на выбор политических решений. Центр после завершения довольно длительного периода борьбы за власть наконец приобрел единоличного лидера, способного возглавить процесс социальных преобразований. И тем не менее большинство прогрессивных начинаний, задуманных в те годы, потерпели полное или частичное поражение. Почему так произошло?

Думается, что главная причина неудач реформ 50–60-х гг. заключается в разности потенциала перемен, которым располагало общество, с одной стороны, и его лидеры - с другой. Расхождение в первоначальных устремлениях, которое наметилось между ними в ходе предварительной работы 1953–1955 гг., в дальнейшем углублялось и конкретизировалось, мешая достигнуть взаимоприемлемого компромисса. Общество всегда ждало от лидеров больше, чем те стремились ему дать. Поскольку же принципиальные политические решения (как, например, решение о культе личности) носили не вполне законченный характер, общественная мысль и общественное мнение развивали их до пределов ожидаемого, радикализируя и уточняя первоначальный замысел. Подобная трансляция почти всегда встречала сопротивление правящего центра, который за расширительной трактовкой своих решений видел (и не без основания) угрозу собственной власти. Поэтому, едва приняв решение, центр предпринимал действия, ограничивающие свободу его применения. В результате общество (прежде всего интеллектуалы) постоянно попадало в ситуацию обманутых надежд. Политические реформы, не касающиеся всерьез проблем власти, успеха не имели.

Социальные реформы, направленные на подъем жизненного уровня, несмотря на известную отдачу, тоже не прибавили авторитета руководству страны, но уже по другой причине: приносила свои неизбежные плоды патерналистская политика.

Реорганизации системы управления экономикой (из них самая крупная - создание совнархозов) часто несли в себе рациональное зерно, но вырванные из общего контекста преобразовательной политики (которая отличается, например, тем, что требует точного программирования как самих реформ, так и их возможных последствий), они сформировали достаточно серьезную оппозицию реформам среди слоя управленцев. Хозяйственные реорганизации и непоследовательность Хрущева в вопросах политики и идеологии, который то шел навстречу либеральной интеллигенции, то вставал на сторонyболее консервативно настроенного аппарата, способствовали усилению влияния номенклатурной оппозиции.

В то же время пределы возможного, которые продемонстрировал Хрущев в последние годы своего пребывания у власти, лишили его кредита доверия той части общества, которая сначала безусловно поддерживала новый курс лидера. Частые смены курса, обилие начинаний, которые как паллиативы были малорезультативны, постепенно сформировали в обществе комплекс усталости от реформ, тягу к стабильности и порядку. Этот комплекс стал социально-психологической основой, обеспечившей заинтересованным политическим силам победу не только над Хрущевым, но и в конечном счете над политикой реформ вообще.

Период середины 60 – середины 80-х гг. в отечественной литературе оценивался сторонниками коммунистической перспективы как «развитой социализм». В годы «перестройки» и кризиса исторической науки этот период получил название «застой», что означало топтание на месте, чуть ли не движение вспять. В современных исследованиях существует всесторонняя оценка сложных и многоплановых процессов, происходивших в эти годы в различных сферах общества. В этот период выделяется два этапа - 1964 –1968 гг. и 1968 –1985 гг., на протяжении которых прослеживается борьба двух тенденций - демократической и консервативной. С победой консервативной тенденции происходит нарастание негативных явлений во всех сферах жизни общества. Они проявлялись в стагнации экономики, росте оппозиционных настроений населения, падении авторитета СССР на международной арене. Принимаемые руководством страны меры по «совершенствованию» социализма не могли остановить надвигающегося кризиса административно-командной системы.

Смена политического курса и конституционное строительство

14 октября 1964 г. на Пленуме ЦК КПСС был смещен со всех государственных и партийных постов Н.С. Хрущев. Ему были предъявлены обвинения: развал экономики, принижение роли партийных и советских органов, стремление к единоличному правлению.

С отставкой Н.С. Хрущева завершился процесс либерализации общественно-политической жизни, окончились начатые им преобразования. К власти пришло новое руководство.

Должности Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров были разделены. Первым секретарем ЦК КПСС (с 1968 г. - Генеральным секретарем ЦК КПСС) стал Л.И. Брежнев.Именно он был одним из инициаторов и организаторов смещения Н.С. Хрущева. Человек осторожный, консервативный, он более всего стремился к стабильности общества. Главой правительства назначен А.Н. Косыгин.

Пришедшая к власти «команда» Брежнева не имела единой позитивной программы деятельности. Однако негативная установка существовала, и заключалась она в том, чтобы прекратить бесчисленные преобразования, нарушавшие стабильность существования бюрократии. Это в свою очередь означало прекращение дальнейших попыток демократизации общества и партии и свертывание критики «культа личности», поскольку дальнейшее развенчание Сталина подрывало устои тоталитарной системы. Однако новый курс утвердился не сразу. Он проходил в борьбе трех направлений.

1. Часть новых руководителей, в том числе А.Н. Косыгин и секретарь ЦК партии Ю.В. Андропов, считали необходимым продолжение реформаторского курса в экономике и дальнейшую либерализацию общественно-политической жизни, с тем чтобы укрепить существующую систему. В том же направлении действовал и инерционный фактор, поскольку разработка планов экономических преобразований активно велась в последние годы правления Хрущева.

2. Л.И. Брежнев как типичный «аппаратчик» не имел определенной политической платформы. Он вынужден был формировать такой курс, который обеспечил бы ему поддержку аппарата. Среди номенклатуры преобладали не только консервативные, но и просталинские настроения. Эти обстоятельства в сочетании с личными склонностями Брежнева (чуждого экстремизму) привели к утверждению консервативного курса. Однако даже в политической сфере этот поворот происходил сравнительно плавно, а в экономике еще несколько лет продолжались реформы.

3. Более консервативный путь развития отстаивали М.А. Суслов,А.Н. Шелепин и некоторые другие работники партийно-государственного аппарата. Достижение стабильности общества они связывали с пересмотром политического курса последних лет, с отказом от политики десталинизации и реформ. Однако, несмотря на ностальгию по сталинским временам, которая продолжалась и даже усиливалась на протяжении всего правления Брежнева, он сам не пошел на открытую реставрацию сталинизма.

Новые веяния в политике начались сразу же после смещения Хрущева. В ноябре 1964 г. Пленум ЦК КПСС восстановил «единство» партийных, советских и других органов, разделенных в 1962 г. XXIII съезд КПСС (1966) изъял из Устава партии указания о нормах и сменяемости состава партийных органов и секретарей партийных организаций. Был записан лишь формальный принцип систематического обновления партийных органов и преемственности руководства. Брежнев был «избран» уже не первым, а Генеральным секретарем ЦК КПСС (1968 г.). Проходившая в августе 1966 г. сессия Верховного Совета СССР «избрала» Председателем Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорного.

После снятия Хрущева началась полоса тихой «реабилитации» Сталина. Все чаще не только его имя, но и образ начинает присутствовать (и даже становиться центральным) в художественных произведениях, кинофильмах, мемуарах, периодике. Хотя сталинистам не удалось добиться полной реабилитации Сталина, сам вопрос о преодолении «культа личности» был снят. Прекратилась и реабилитация жертв сталинских репрессий.

Открытое выражение консервативного курса проявилось в следующих направлениях:

- во внешней политике : «пражская весна» и ввод войск в Чехословакию;

- в политической и культурной жизни: ужесточение цензуры и борьбы с инакомыслием, слабые попытки протеста со стороны интеллигентов власти использовали для «закручивания гаек»;

- в экономике: стала свертываться реформа хозяйственного механизма (правда, к этому были и внутренние, собственно экономические причины);

- усилились консервативные, догматические тенденции в идеологии и общественных науках.

Вместе с тем жизнь требовала определенной модернизации идеологических установок. Ведь согласно новой Программе КПСС, принятой на XXII съезде партии, уже в 1970 г. СССР должен был обогнать самые развитые страны мира по производству продукции на душу населения, в 1980 г. - построить материально-техническую базу коммунизма. К тому же разоблачение «культа личности» в период «оттепели» раскрыло ложь некоторых постулатов, десятилетиями внушавшихся народу, и вера в «бесконечное служение» власти народу, в безусловную верность ее политики оказалась поколебленной. Самый радикальный импульс, который произвела «оттепель» в общественном сознании, - пробуждение мысли, зарождение критичности в отношении властных структур. Этот импульс еще не был полным, так как существовали факторы, сдерживающие его развитие.

Во-первых, в 60-е гг. в пору зрелости вошли поколения, просто не знавшие иной жизни, и основные ценности системы представлялись им вершиной общественного развития.

Во-вторых, мировоззренческая ограниченность, отсутствие адекватной информации о западной цивилизации тормозили осознание необходимости радикальных перемен и поиск эффективных путей их осуществления.

Тем не менее во второй половине 60-х гг. идеологи КПСС вынуждены были искать ответы на вопросы, доставшиеся в наследство от предшествующего, столь неспокойного для системы периода. В результате была сконструирована концепция «развитого социализма» (тезис о его построении был выдвинут Брежневым в 1967 г.).

В официальных документах «развитой социализм» трактовался как обязательный этап на пути продвижения советского общества к коммунизму, в ходе которого предстояло добиться органичного соединения всех сфер общественной жизни. Основные положения концепции:

1) не подвергались сомнениям теоретические положения о коммунистической перспективе, содержащиеся в партийных документах предшествующих лет, в частности в Программе КПСС;

2) существовавшие в обществе недочеты и кризисные явления рассматривались как результат неизбежных в процессе его развития противоречий. Устранению его недостатков должна была способствовать политика «совершенствования» социализма;

3) заявлялось о достижении в СССР равенства республик по уровню экономического и культурного развития и о решении национального вопроса;

4) утверждалось положение об однородности общества и складывании новой исторической общности - советского народа;

5) преследование инакомыслия получило идеологическое обоснование в виде официально принятого тезиса об обострении идеологической борьбы двух систем в условиях мирного сосуществования. Этот вывод явился модификацией известного сталинского положения об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму.

Активными проводниками концепции «развитого социализма» были Л.И. Брежнев, сменивший его на посту главы КПСС Ю.В. Андропов и преемник последнего - К.У. Черненко.

Сложившуюся структуру властных отношений законодательно закрепила Конституция СССР 1977 г. Еще на XXII съезде партии Н.С. Хрущев заявил о необходимости подготовить новую конституцию, которая отразила бы переход страны к коммунизму и создание в СССР «общенародного государства». В 1962 г. была организована Конституционная комиссия. Но события второй половины 60-х гг. ослабили актуальность вопроса о конституции. Появление тезиса о вступлении СССР в новую историческую стадию - период развитого социализма как закономерного этапа на пути к коммунизму - подвело политическое руководство страны к мысли о необходимости разработки новой конституции, отражающей и закрепляющей законодательно произошедшие изменения в обществе.

Новая Конституция была принята 7 октября 1977 г. на внеочередной седьмой сессии Верховного Совета СССР десятого созыва. В вводной части давалась краткая характеристика основных этапов истории страны, определялось понятие развитого социалистического общества и фиксировалось, что сложилась новая историческая общность людей - советский народ, который «закрепляет основы общественного строя и политики СССР, устанавливает права, свободы и обязанности граждан, принципы организации и цели социалистического общенародного государства и провозглашает их в настоящей Конституции».

Новая Конституция состояла из девяти разделов, включающих 21 главу и 174 статьи.

В первом разделе представлены основные положения, характеризующие политическую и экономическую систему страны, социальные, культурные отношения, а также принципы внешней политики и защиты отечества.

Глава 1 Конституции определяла характер и содержание политической системы. В статьях 2 и 3 говорилось, что государственная власть в стране осуществляется народом через Советы народных депутатов, составляющие политическую основу СССР и действующие на принципах демократического централизма.

В этой главе определялась роль КПСС и общественных организаций (комсомола, профсоюзов, трудовых коллективов) в государственном управлении. Статья 6 Конституции узаконила роль КПСС как руководящей и направляющей силы советского общества, ядро ее политической системы. (Ранее же КПСС рассматривалась как высший тип общественной организации - политическая организация рабочего класса.) Такого не было даже в сталинской Конституции.

Разделы II и III определяли права и обязанности граждан, их взаимоотношения с государством, а также структуру национально-государственного устройства СССР, основанного на свободном союзе 15 Советских Социалистических Республик.

Раздел IV посвящен характеристике Советской системы (принципы деятельности, избирательная система, статус народного депутата).

Разделы V и VI описывали структуру и функции высших органов государственной власти и управления в СССР, союзных республиках и местных органах власти. Высшим органом государственной власти, правомочным решать все вопросы, отнесенные к ведению Союза ССР, провозглашался Верховный Совет СССР, состоявший из двух равноправных палат: Совета Союза и Совета Национальностей. Постоянно действующим органом Верховного Совета являлся Президиум Верховного Совета, осуществлявший функции высшего органа государственной власти в период между его сессиями. Рабочими органами Совета Союза и Совета Национальностей являлись избираемые из числа депутатов постоянные комиссии.

Высшим исполнительным и распорядительным органом государства стал Совет Министров - Правительство СССР.

Последние разделы Конституции посвящены организации судопроизводства, арбитража, адвокатской деятельности, прокурорского надзора, а также вопросам государственной атрибутики (герб, флаг, гимн) и порядку изменения Конституции.

Конституция (Основной Закон) Союза Советских Социалистических республик была введена в действие со дня ее принятия - 7 октября 1977 г.

По новой Конституции структура государства оставалась прежней: Верховный Совет СССР, собиравшийся ежегодно на сессии, был высшим законодательным органом, депутаты советов разных уровней (от сельских до Верховного) как бы представляли интересы всех слоев общества. Руководство экономикой осуществлял Совет Министров, из ведения которого практически были изъяты вопросы культуры, гуманитарных наук, образования и подчинены идеологическому отделу ЦК партии.

С конца 60-х гг. Председатель Совета Министров становился лишь «главным хозяйственником», но не официальным главой исполнительной власти. Функции представительства страны за рубежом с начала 70-х гг. перешли к Генеральному секретарю, который, таким образом, де-факто был признан главой Советского государства.

Происходило сращивание высшей власти партийной номенклатуры с командованием Вооруженных Сил: министр обороны входил в Политбюро, ранг первого секретаря обкома партии приравнивался к воинскому званию генерала.

В развитии общественно-политической жизни прослеживались две тенденции: демократическая и антидемократическая. С одной стороны, в 70 – начале 80-х гг. интенсивно росла численность общественных объединений ( профсоюзы, комсомол, народный контроль, организации технического творчества и т.д.). С другой стороны, все массовые объединения находились под контролем партийных организаций. Деятельность общественных структур создавала иллюзию участия в управлении широких масс населения.

Общественные объединения из представителей различных категорий населения действовали при местных Советах. Но выборы в Советы, социальный состав самих Советов, соотношение в нем рабочих, колхозников и интеллигенции определялось партийными органами.

Под партийным контролем находилась повседневная работа всех структур государственной власти в центре и на местах. Закономерным явлением стало ее руководство экономикой. К началу 80-х гг. постепенно сложилась система «партия государство», которая сохранила преемственность властным институтам, порожденным Октябрьской революцией и окончательно оформившимся в 30-е гг. Важнейшими аспектами этой преемственности были:

- отрицание принципа разделения власти;

- отсутствие парламентаризма;

- политический монополизм;

- превращение партийных структур в надгосударственные.

Тезис об общенародном государстве, получивший хождение с 1966 г. и конституционно оформленный в 1977 г., был не более чем декларацией. Партийные и государственные органы «исполнительной» власти фактически командовали и Советами, и судом, диктуя ему, кого и как судить, предрешая до суда содержание судебных приговоров.

Членство в партии превратилось для граждан в необходимое условие для служебного продвижения, вплоть до приобщения к партийной номенклатуре - привилегированному руководящему слою социалистического общества. Интриги, чинопочитание, угодничество, готовность безоговорочного выполнения распоряжений вышестоящего начальства формировали особый тип беспринципного партийного функционера периода «застоя».

Номенклатура - высший слой партийного, советского, хозяйственного, общественного и союзного, областного и республиканского звена - была тем господствующим слоем, который правил страной. Она обеспечила себе тщательно маскируемые материальные привилегии: персональные дачи, машины, квартиры, заграничные поездки в составе разнообразных делегаций, продовольственные пайки, спецраспределители промышленных товаров, улучшенное медицинское обслуживание и т.д. Бесконтрольность и всевластие приводили к тому, что в некоторых регионах (особенно в Средней Азии, на Кавказе и в Москве) происходило прямое сращивание целых звеньев партийного и государственного аппарата с теневой экономикой, уголовными элементами. И это все - на фоне трескучей пропаганды успехов во всех сферах, непрерывных юбилеев, массовых награждений и т.п.

Данные явления были возможны лишь в системе, в которой партийно-государственный аппарат обладал всевластием и стоял над Конституцией. Фактически решения высших партийных органов всегда имели приоритет над законами. Совместные постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР официально ставились наравне с законодательными и включались в свод законов СССР. Законы попирались и неофициальными решениями, устными указаниями номенклатуры - так называемым «телефонным правом». Таким образом, в «обществе развитого социализма» корпоративные интересы номенклатуры полностью возобладали над государственными и общественными интересами.

Естественным продолжением процессов морального разложения общества явился рост преступности, особенно хищений и взяточничества. По приблизительным оценкам, капиталы теневой экономики на рубеже 70 –80-х гг. достигали 70 –89 млрд руб. Преступность в обществе быстро росла. Однако официально широко распространялся тезис о ее сокращении.

Власти не случайно закрывали глаза на эти процессы. Взятки и хищения затронули практически все уровни партийно-государственного руководства. Происходило сращивание деятелей теневой экономики и представителей номенклатуры, т.е. шло формирование организованной преступности («мафии»). Только среди разоблаченных коррумпированных руководителей оказались зам. министра внешней торговли Сушков, Первые секретари ЦК КП Узбекистана Рашидов и Усманходжаев, зам. предсовмина Молдавской ССР Вышку, ряд министров и первых секретарей обкомов республик Средней Азии и Казахстана.

Партийные съезды проходили под знаком парадности - XXIV (1970 г.), XXV (1975 г.), XXVI (1980 г.). Теория все больше отрывалась от социальной практики. Проблемы нарастали и углублялись, но шагов для их решения не предпринималось, лишь громче и громче говорилось о мнимых успехах и достижениях. Намечались меры «совершенствования» хозяйственного механизма, которые не устраняли чрезмерной централизации и командно-приказных методов управления. Нарастание трудностей и негативных явлений в экономике и обществе не осознавалось руководством страны.

70 –80-е гг. отмечены прочной стабилизацией элиты и прекращением ее пополнения извне, превращением в достаточно замкнутую привилегированную касту. Достигнутая «стабильность» руководящих кадров не стимулировала реформы и нововведения во всех сферах жизни. Политический консерватизм углублялся по мере старения облеченных властью руководителей. В 1980 г. средний возраст членов Политбюро был 71 год. Ядро правящей верхушки составляли: Л.И. Брежнев - Генеральный секретарь ЦК КПСС, А.Н. Косыгин - Председатель Совета Министров СССР (до 1980 г.), затем - до 1985 г. - Н.А. Тихонов, М.А. Суслов - секретарь ЦК по идеологии (до 1982 г.).

Процессы, происходившие в идеологической, да и в иных сферах общества, обусловлены изменениями в реальных механизмах власти, в соотношении сил в партийной верхушке. Основной тенденцией здесь было неуклонное укрепление личной власти Брежнева. В первые годы после прихода к власти он вынужден был считаться со своими соратниками по смещению Хрущева и даже лавировать. Но уже с конца 60-х гг. эти лидеры в результате тонкой закулисной игры Брежнева один за другим без особого шума оказываются на пенсии или же на явно второстепенных постах. Такая участь постигла Семичастного, Шелепина, Воронова, Шелеста, Подгорного и др. В начале 80-х гг. из тех, кто пришел с Брежневым к власти, на политической сцене остались лишь Ю.В. Андропов и Д.Ф. Устинов. «Выбывших» заменили люди, лично близкие Брежневу и особенно знакомые ему по работе в Днепропетровске (так называемая «днепропетровская мафия»). Среди них были А.П. Кириленко и К.У. Черненко (ставшие секретарями ЦК и членами Политбюро), Н.А. Щелоков (министр внутренних дел), Д.А. Кунаев (Первый секретарь ЦК компартии Казахстана) и многие другие.

В отличие от Сталина и даже Хрущева Брежнев с осторожностью пользовался властью. Более того, он и вовсе предпочитал бездействовать, если сталкивался со сложной, трудноразрешимой проблемой, а таких проблем становилось все больше. Его «слабостью» было коллекционирование титулов, наград и принятие неприкрытой лести. Сначала, возможно, все это использовалось для укрепления власти «молодого» Генсека, но затем быстро превратилось в самоцель. Кампания по возвеличиванию Брежнева началась с конца 60-х гг., но набрала обороты лишь в следующем десятилетии. В 1973 г. принимается специальное постановление о методах «по повышению авторитета» вождя. Телевидение было обязано показывать Брежнева и остальных членов Политбюро в соотношении 3 : 1. В июне 1977 г. он стал Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Он награждается пятью звездами Героя Советского Союза и Социалистического Труда, орденом Победы, восемью орденами Ленина, двумя орденами Октябрьской Революции, становится лауреатом Ленинской премии мира и Ленинской премии по литературе (за трилогию «Малая земля», «Возрождение», «Целина»).

Относившийся с некоторым пренебрежением к хозяйственникам, Брежнев стремится укрепить свой союз с военными. К 30-летию Победы он получил звание генерала армии, а год спустя - Маршала Советского Союза. Являясь Председателем Совета обороны, он, по крайней мере формально, возглавлял весь военно-промышленный комплекс страны.

Публичные, переходящие все мыслимые и немыслимые границы славословия в адрес вождя («лично дорогого товарища Леонида Ильича Брежнева»), становились все более оглушительными, по мере того как Брежнев становился все менее дееспособен (последствия инсульта 1976 г.). Происходило как бы возрождение культа личности, но уже без личности, возрождение в виде фарса: больной, с нечленораздельной речью Брежнев в действительности вызывал лишь стыд за страну в широких кругах населения. Явно не пользовались уважением и деятели ЦК с их откровенным подхалимажем перед Генсеком.

Параллельно с этим шло моральное разложение общества. В нем как бы легализовались двойная мораль, двойные стандарты жизни - официальные и реальные. Пример подавал сам Генеральный секретарь, который в частных разговорах признавал нормальной и теневую экономику, и взятки чиновников. Сам Брежнев давал и «образцы» кадровой политики. На ответственные посты, как уже отмечалось, он назначал главным образом своих близких или лиц, преданных ему лично. По свидетельству Шелепина, «под» родственников Брежнева создавались не только посты, но и целые министерства. Неудивительно, что протекционизм, семейственность в 70 –80-е гг. пронизали все общество. Естественным спутником этих процессов явилась коррупция, которая при Брежневе приняла значительные размеры.

Разложение руководящих кадров партии и государства, происходившее на глазах миллионов простых граждан, вело не только к падению престижа власти и представляемого ею общественного строя, но и вызывало социальную апатию, распространение пьянства. Очевидный для всех маразм высших властей, не способных к управлению страной, коррупция и семейственность в высших эшелонах власти - все это вызывало у советских людей политическую апатию и насмешки, находившие выражение в анекдотах.

Таким образом, в середине 60 – начале 80-х гг. происходит поворот от либеральной политики к консервативной, который сопровождается укреплением командно-административной системы.

Противоречия экономического и социального развития

Реформы и реорганизации в экономике конца 50 – начала 60-х гг. не привели к позитивным сдвигам в народном хозяйстве, которое по-прежнему носило экстенсивный характер:

-падали темпы экономического развития;

-замедлялся рост национального дохода;

-снижалась производительность труда;

-росло незавершенное строительство;

-производились изделия, не находившие сбыта, и т.д.

РеформыХрущева показали, что одним администрированием (переходом с отраслевого на территориальный принцип управления, созданием новых организационных структур) достичь серьезных сдвигов в народном хозяйстве невозможно. Возникала необходимость иных, экономических методов руководства. И, хотя господство коммунистической партии делало невозможным переход к действительно рыночной экономике, идея о дополнении партийно-административных рычагов экономическими стимулами получала все большую популярность.

Осуществлению экономической реформы предшествовала длительная дискуссия, в которой участвовали хозяйственные работники и крупные ученые-экономисты, в их числе В.С. Немчинов, Л.М. Бирман и др. В ходе дискуссии высказывались мысли о необходимости внедрения полного хозрасчета и самоокупаемости предприятий. Эти идеи были расценены как несвоевременные, тем не менее в реформу были заложены некоторые принципы рыночной экономики (прибыль, хозрасчет).

Сложились два взгляда на пути реформирования экономики:

1) продолжение приоритетного развития сельского хозяйства, а затем - тяжелой промышленности (Л.И. Брежнев);

2) ориентация на развитие легкой промышленности (А.Н. Косыгин).

В 1965 г. началось проведение новой административной централизации, упразднение совнархозов и восстановление промышленных министерств. Были созданы крупные государственные комитеты (Госкомцен, Госснаб, Госкомитет по науке и технике). Предприятия получили некоторую автономию.

Начало реформе положили решения мартовского и сентябрьского (1965 г.) Пленумов ЦК КПСС. Мартовский пленум сосредоточил внимание на механизмах управления сельским хозяйством:

- установлен новый порядок планирования: главный акцент в политике на селе сделан на повышение роли министерства сельского хозяйства в планировании и руководстве сельскохозяйственным производством, снижался план обязательных закупок зерна, объявленный неизменным на 10 лет;

- повышены закупочные цены (кроме того, сверхплановые закупки должны были производиться по повышенным ценам);

- увеличены капиталовложения;

- произошло перераспределение национального дохода в пользу сельского хозяйства;

- начали предприниматься меры по решению социальных проблем села;

- сокращены налоги;

- сняты ограничения с ведения личных подсобных хозяйств.

Реформирование сельского хозяйства было продолжено в 1977 –1978 гг. в производственных объединениях: колхозах, совхозах, предприятиях пищевой промышленности, научно-исследовательских лабораториях. В 1982 г. принимается «Продовольственная программа», которая предусматривает создание АПК - агропромышленных комплексов. Делается ставка на агропромышленную интеграцию - организованное кооперирование колхозов и совхозов с обслуживающими их отраслями промышленности. Начинается строительство районных агропромышленных объединений (РАПО). В 1985 г. был создан Госагропром СССР. Несмотря на все усилия, сельское хозяйство продолжало оставаться наиболее слабой отраслью экономики. Только за 15 лет страна 8 раз переживала сильнейшие неурожаи (1969, 1972, 1974, 1975, 1979, 1980, 1981, 1984 гг.). Потери происходили не только из-за природно-климатических условий, но и из-за плохой организации труда, чрезмерного администрирования и т.д.

Самой радикальной с 20-х гг. реформе управления промышленностью положили начало решения сентябрьского (1965 г.) Пленума ЦК КПСС. Суть нововведений заключалось в том, чтобы усилить экономические рычаги и расширить самостоятельность предприятий как хозяйственного звена.

В основу хозяйственной реформы положены разработки группы экономистов под руководством Либермана, изложенные в двух постановлениях: «Об улучшении планирования и стимулирования производства и экономики» и «О государственном производственном предприятии при социализме».

Основные положения реформы:

1) сокращено число спускаемых сверху обязательных показателей;

2) в распоряжении предприятий оставалась доля прибыли (создавались фонды материального стимулирования, социально-культурного и бытового развития, самофинансирования производства);

3) провозглашался хозрасчет;

4) вводилась твердая, не зависящая от прибыли плата за используемые предприятиями производственные фонды;

5) осуществлялось финансирование промышленного строительства с помощью кредитов;

6) не допускалось изменение планов без согласования с предприятиями.

В целом, предусматривая механизм внутренней саморегуляции, материальной заинтересованности производителей в результатах и качестве труда, реформа не посягала на директивную экономику. Несмотря на заложенные в ней внутренние противоречия, реформа 1965 г. в краткосрочной перспективе дала некоторый положительный результат: показатели выполнения VIII пятилетки (1966 –1970) были положительными, особенно в сравнении с более поздними пятилетками. Но затем, в 1972 –1973 гг., произошла смена экономических приоритетов.

Этот поворот объяснялся комплексом объективных и субъективных, внешних и внутренних причин. В частности, в связи с обострением советско-китайских отношений стратегическое значение приобретало освоение Дальнего Востока (побудившее к форсированному строительству БАМа), повышалась роль ВПК и Вооруженных Сил. В связи с повышением с начала 70-х гг. (из-за энергетического «кризиса» на Западе 1973 –1974 гг., вызванного политикой нефтедобывающих стран Арабского Востока) на мировом рынке цен на нефть и энергоносители, советское руководство предпочло пойти по легкому пути, дававшему скорейший результат, - по пути экспорта сырьевых и энергетических ресурсов. Только за 70-е гг. СССР получил около 170 млрд «нефтедолларов», структура его экспорта приобрела явно выраженный «колониальный характер»: в 1985 г. почти 55% приходилось на топливно-сырьевой экспорт. Но с начала 80-х гг., в связи с переходом западной экономики на энергосберегающие технологии, поступление «нефтедолларов» стало уменьшаться - внутренние болезни социалистической экономики стали выходить на поверхность (С.П. Рябикин).

В целом в экономическом развитии страны 60 –80-х гг. исследователи выделяют три периода (Л.В. Жукова):

Люди хотят снижения цен. Его нет несколько лет.

Нужно, чтобы хотя бы по внешнему виду наши руководители были похожи на трудящихся больше, чем на буржуев ...

По радио и в газетах меньше восхвалять сегодняшний день, а больше звать к завтрашнему. Культ личности был не только Сталина и не по его только вине, а большинства руководителей, по их вине. А они в седле».

Из этих разрозненных суждений складывается своеобразная «фотография» общественного мнения с выделением «болевых точек» действительности, существование которых наиболее остро ощущалось на уровне обыденного сознания. Конечно, во все времена были недовольные, и любая, сколько-нибудь серьезная перестройка не приносит быстрых улучшений в положении людей, а на определенном этапе может привести и к снижению жизненного уровня. И все-таки за высказанными критическими мыслями важно увидеть не голый скепсис, а общественную проблему, ущемленное чувство социальной справедливости, которое всегда было важным «индикатором» состояния общества. А после этого уже решать, в каком случае претензии и беспокойство обоснованны, а где имеет место упрощенное понимание принципов социального распределения или недопонимание особенностей момента. С точки зрения особенностей момента, чья же позиция - верхов или определенной части общества - была более жизненной, насколько был обоснован оптимизм одних и пессимизм других?

Закончилась крупная реорганизация управления народным хозяйством (1957), которая на первом этапе была несомненно эффективной. Принят новый план на семилетку. Форсируется развитие науки, готовятся новые космические программы. Политическая жизнь внутри страны стала более стабильной: критическая волна явно пошла на спад, все реже поднимался вопрос о борьбе с культом личности, который в свое время дал импульс общественной активности. Еще в 1959 г. на стадии верстки была остановлена публикация закрытого доклада Хрущева на XXсъезде партии: нет Сталина - нет и культа личности, а развенчание «антипартийной группы» легко было представить как последний аккорд в борьбе со «сталинистами».

Международное положение тоже не внушало пока особых опасений. Напротив, произошла некоторая стабилизация ситуации в Западной Европе, мир следил за развитием национально-освободительных движений в Африке, за событиями на Кубе, вновь поднявшими популярность идеи социалистического выбора. В общем положение дел как внутри страны, так и за ее пределами при одномоментной оценке ситуации могло служить основанием для оптимизма. Правда, с одним лишь условием: если считать это положение неизменяемым или способным к развитию лишь в одну сторону - от хорошего к лучшему.

Между тем любой непредвзятый анализ ситуации показывал, что она чревата серьезными осложнениями. Постепенно сбывались прогнозы тех, кто предупреждал об ограниченности структурной реорганизации практики управления и видел просчеты проведенной совнархозовской реформы. Реорганизационная система управления народным хозяйством отличалась от существовавшей ранее «министерской», но не была принципиально новой. Сохранился старый принцип разверстки сырья и готовой продукции, экономически ничего не изменивший в отношениях потребителя и поставщика Диктат производителя по-прежнему воспроизводил ненормальную хозяйственную ситуацию, при которой предложение определяет спрос. Экономические рычаги не заработали. С помощью административной «погонялки» обеспечить стабильный экономический рост было невозможно (хотя конкретные цифры развития экономики, предусмотренные Программой партии, были как раз ориентированы на поддержание достигнутых к концу 50-х гг. темпов экономического роста - без учета подвижности конъюнктуры и возможностей базового уровня).

Существование ряда проблем - экономических, социальных, политических, нравственных - выявило обсуждение проектов Программы и Устава партии, которые были приняты на XXIIсъезде (1961). Большинство этих проблем концентрировалось в той области, которая определяет отношения между народом и государственной властью. Приглушение критики, снижение демократического настроя в общественной жизни не прошли незаметно для современников. Очевидная возможность утраты позиций, заявленных на XXсъезде партии, с необходимостью ставила вопрос о поиске гарантий необратимости начатых реформ. Если судить по читательской почте того времени, то гарантии от рецидивов культа личности связывались, прежде всего, с преодолением отчуждения между общественностью и представителями власти. В качестве мер, направленных на преодоление этого отчуждения, предлагалось ограничить срок пребывания на руководящих партийных и государственных должностях, ликвидировать систему привилегий для номенклатурных работников, проводить строгий контроль за соблюдением принципов социальной справедливости. Наиболее радикальные предложения (о ротации кадров, ограничении привилегий для номенклатуры и т.д.) остались за рамками решений съезда. Позиция Хрущева, заявленная на съезде, носила неизбежно компромиссный характер и была отражением той борьбы, которая шла в верхах в ходе подготовки программных документов. Однако если не сенсацией, то известной неожиданностью для большинства современников стало не выступление Хрущева по Программе партии, а его возврат к вопросу о культе личности, о Сталине и сталинизме.

«После бесцветного XXIсъезда, втуне и безмолвии оставившего все славные начинания XX, никак было не предвидеть ту внезапную заливистую яростную атаку на Сталина, которую назначит Хрущев XXIIсъезду! - напишет А.И. Солженицын, - И объяснить ее мы, неосведомленные, никак не могли! Однако она была, и не тайная, как на XXсъезде, а открытая! Давно я не помнил такого интересного чтения, как речи на XXIIсъезде. Я читал, читал эти речи - и стены моего затаенного мира заколебались, и меня колебали и разрывали: да не пришел ли долгожданный страшный радостный момент - тот миг, когда я должен высунуть макушку из-под воды?» Именно в тот момент, по признанию А. Солженицына, у него созрело решение передать свою повесть «Щ-854» в журнал «Новый мир», где уже в 1962 г. она увидела свет под известным всему миру названием - «Один день Ивана Денисовича».

Это произошло в ноябре 1962 г., а месяцем раньше «Правда» опубликовала стихотворение Е. Евтушенко «Наследники Сталина». И повесть А. Солженицына, появившаяся благодаря личному участию Хрущева - «с ведома и одобрения ЦК», и антисталинское выступление Е. Евтушенко в центральном партийном органе должны были продемонстрировать общественности, что руководство страны хранит верность курсу на десталинизацию и намерено твердо идти по пути познания прошлого. Возможно, это и не была «чистая» демонстрация, но тогда это - те самые «благие намерения», мало общего имеющие с результатами их реализации. И вот почему: объявив новый подход в прошлое, руководство страны опять натолкнулось на «подводный камень», о который в сущности разбились наиболее радикальные планы XXсъезда. Речь идет о степени коррекции опыта прошлого и опыта настоящего, поскольку критически-аналитический подход обладает той особенностью, что он не знает хронологических границ; напротив, история, если относиться к ней серьезно, всегда служит инструментом познания не только прошлого, но и настоящего. На пути развития этого естественного процесса облеченные властью критики Сталина сразу же выставили ограничитель - 1953 г., разделивший историю на «старое» и «новое» время. Все, что относилось к «новому» времени, проверялось не духом решений по культу личности, а идеями партийной Программы с ее непротиворечиво-положительной заданностью.

Об отсутствии должной взаимообусловленности между двумя принципиальными решениями XXIIсъезда - по культу личности и по Программе партии, об опасности углубляющегося разрыва между ними с тревогой писали современники. «Для того чтобы решения съезда были правильно и всесторонне поняты разными слоями нашего народа, усвоены и закреплены надолго, - обращался к Н.С. Хрущеву писатель Э. Казакевич, - необходимо, мне кажется, сейчас же, без промедления, организовать открытые и прямые выступления мастеров культуры и науки всех оттенков и специальностей в поддержку двух основных вопросов, решенных съездом: программы партии и развенчания Сталина... Мне кажется, что именно так может быть достигнуто то, чего нельзя добиться только официальными комментариями, переименованием городов и другими административными мерами: создание сильного и устойчивого общественного мнения и ликвидация некоторого разброда, сомнений и даже недовольства, которое, как Вы и предвидели в своем докладе, имеет место в отдельных слоях нашего народа ... Народу станет еще яснее, что строительство коммунизма и развенчание Сталина - неразрывное целое, что нельзя быть за первое, не будучи и за второе, что полная ликвидация культа Сталина - необходимость».

Наверху считали по-другому. Секретарь ЦК Ф.Р. Козлов, выступая после XXIIсъезда перед слушателями Высшей партийной школы, говорил о том, что на съезде произошел известный перекос: вместо обсуждения главного события - новой Программы партии - неожиданно получилось «второе издание» XXсъезда и критики сталинизма. Этот перекос, наставлял секретарь ЦК, надо исправлять.

Снова, как в 1956 г., общественная мысль в интерпретации принятых руководством страны решений пошла значительно дальше, чем нужно было властям: «упрямые» интеллигенты не хотели видеть в сталинизме отжившее явление и настойчиво предупреждали о его возможных рецидивах.

Факты для такого рода выводов были очевидны: на месте низвергнутого авторитета постепенно ставился новый. Уже на XXIIсъезде КПСС имя Хрущева было окружено всеми необходимыми внешними атрибутами, которые формально возводили его в ранг «вождя» и одновременно ограждали от какой бы то ни было критики. Поэтому не все современники искренне поверили Хрущеву, когда он снова выступил против культа Сталина.

Эмоциональность и непосредственность советского лидера, с любопытством и доброжелательством воспринимаемые его западными коллегами, «дома» раздражали. Обитатели политического Олимпа часто сами провоцировали негативную реакцию на свои действия, демонстрируя контраст в уровне жизни верхов и низов: газеты, радио и даже пока еще не очень привычное телевидение, соперничая друг с другом, информировали о пышных банкетах, торжественных обедах, дорогих приемах. И все это на фоне убывающего ассортимента городских (не говоря уже о сельских) прилавков. Чтобы как-то нейтрализовать общественное раздражение от увиденного и услышанного, главный редактор «Правды» П. Сатюков, например, обратился в ЦК КПСС с письмом, где предложил до минимума сократить разного рода «гастрономическую» информацию из жизни высших сфер, заражающую общество негативными эмоциями против власть имущих.

В этой ситуации решение правительства повысить с 1 июня 1962 г. розничные цены на ряд продовольственных товаров произвело эффект, который был совершенно не предусмотрен властями. Уже в тот же день, когда в печати появилось сообщение о повышении цен, в разных местах, были обнаружены листовки с весьма характерным и в общем типичным содержанием: «Сегодня повышение цен, а что нас ждет завтра?» (Москва); «Нас обманывали и обманывают. Будем бороться за справедливость» (Донецк) и др. Комитет государственной безопасности ежедневно информировал ЦК КПСС о реакции населения на повышение цен. Среди негативных настроений преобладали старые мотивы недовольство политикой «братской помощи» и слишком роскошной жизнью верхов, пытающихся собственные просчеты исправить за счет народа. Но на фоне неизбежного в таких случаях всплеска эмоций встречались и попытки более глубокого анализа продовольственного кризиса: «Неправильно было принято постановление о запрещении иметь в пригородных поселках и некоторых селах скот. Если бы разрешили рабочим и крестьянам иметь скот, разводить его, то этого бы (т.е. повышения цен на мясо) не случилось, мясных продуктов было бы сейчас достаточно»; «Все плохое валят на Сталина, говорят, что его политика развалила сельское хозяйство. Но неужели за то время, которое прошло после его смерти, нельзя было восстановить сельское хозяйство? Нет, в его развале лежат более глубокие корни, о которых, очевидно, говорить нельзя».

Долгое время трагические события июня 1962 г. в Новочеркасске рассматривались, как чуть ли не единственная акция протеста против решения правительства о ценах (хотя в действительности повышение цен было скорее поводом для волнений). На самом деле рабочие Новочеркасска были не одиноки, но они единственные, кто отважился идти до конца. Что касается предзабастовочных ситуаций, то они отмечались тогда во многих промышленных центрах. Причем события развивались довольно быстро: если 1 июня сообщения КГБ о настроениях населения фиксировали в основном оценочную реакцию - удивление и недовольство повышением цен, то уже со 2 июня в сводках начинает преобладать информация о начале активных действий - о призывах к забастовкам и демонстрациям, порой довольно резких: «Долой позорное решение правительства. С 4-го - забастовка» (Челябинск); «Нужно иметь автомат и перестрелять всех» (Читинская область); «Вы - коммунисты, что же молчите? Власть народная, давайте, делайте переворот» (Хабаровск). Вполне вероятно, что распространение подобных настроений ускорило трагическую развязку в Новочеркасске.

Очевидно одно: власти тогда по-настоящему испугались. Ситуация поставила их перед выбором: уступить или предпринять решительное наступление, чтобы в дальнейшем блокировать саму возможность повторения событий, аналогичных новочеркасским. И такой выбор действительно был сделан, о чем свидетельствует, например, появление одного документа, датированного июлем 1962 г.: «Всему руководящему и оперативному составу органов государственной безопасности, не ослабляя борьбы с подрывной деятельностью разведок капиталистических стран и их агентуры, принять меры к решительному усилению агентурно-оперативной работы по выявлению и пресечению враждебных действий антисоветских элементов внутри страны ... Создать ... Управление, на которое возложить функции по организации агентурно-оперативной работы на крупных и особо важных промышленных предприятиях». Вновь поворот к реакции, только теперь, в отличие от 1957 г., уже недвусмысленный и вполне очевидный.

1962 г. открыл миру А. Солженицына. Но он же - знаменовал собой кровавую драму Новочеркасска и зыбкий баланс Карибского кризиса. А под занавес - шумный скандал в московском Манеже и не менее скандальная «историческая встреча» Хрущева с интеллигенцией. Последнее событие, пожалуй, окончательно решило вопрос об отношении к лидеру демократически настроенной части общества. Хрущев остался один, точнее, один на один с партаппаратом, который вскоре решил и его собственную судьбу, и судьбу начатых в 50-е гг. реформ.

У истоков экономической реформы, в поисках идей

Начало 60-х гг. с точки зрения развития экономической ситуации в стране было не таким благоприятным, как предыдущее десятилетие. Высокие темпы экономического роста, сопровождавшиеся, особенно во второй половине 50-х гг., повышением эффективности производства, заметными достижениями в ряде областей науки и техники, расширением сферы потребления и т.д., в начале 60-х гг. стали уменьшаться. (Согласно данным ЦСУ СССР, в 1963 г. по сравнению с 1962 г. снизился прирост национального дохода с 5,7 до 4,0%, продукции промышленности - с 9,7 до 8,1 %, а валовая продукция сельского хозяйства составила 92,5% от уровня 1962 г.) Объяснение возникших проблем традиционными недостатками руководства после стольких реорганизаций, направленных на их устранение, вряд ли выглядело убедительно (последняя попытка такого рода относится к ноябрю 1962 г., когда партийные и советские органы разделились по производственному принципу).

Экономическая ситуация требовала научного осмысления, критического анализа, с тем чтобы не только поставить объективный диагноз современному состоянию экономики, но и определить принципы ее развития на будущее. Необходимость подключения научной мысли к разработке экономической политики стал понимать и сам Хрущев: при его непосредственной поддержке в начале 60-х гг. начались экономические дискуссии.

Первая из них коснулась далеких от практической экономики проблем и была посвящена общим вопросам политэкономии социализма. В конкретном плане дискуссия сконцентрировалась на проблемах развития научного курса политэкономии социализма, который, как было признано, давно нуждался в совершенствовании. Но в каком? - в этом и заключалась вся суть вопроса.

По мнению «большинства», совершенствование заключалось главным образом в структурных изменениях схемы построения курса. Те, кто видел глубинные пороки экономической теории, обусловленные ошибочностью подходов к анализу социалистической экономики как таковой, остались в меньшинстве. Более того, их встречали буквально в «штыки» как покушавшихся на достижения отечественной науки. Достаточно было даже такому признанному экономисту, как Л.А. Леонтьев, высказать мысль о застойных явлениях в развитии экономического знания после 20-х гг., - его позиция почти сразу же подверглась коллективному осуждению. Логика «большинства» была проста: раз социализм, как считалось, уже построен, значит, была и есть теория его построения, т.е. наука. Наука как бы освещалась самим фактом построения социализма, независимо от результатов и цены этого строительства. «Меньшинство» же предпочитало задумываться именно о цене и результатах уже сделанного и еще больше - о содержании и направлениях предстоящей экономической работы.

В этом плане определенный интерес представляют мысли Л.Д. Ярошенко, который в ходе дискуссии 1951 г. был подвергнут критике Сталиным и осужден, как и другие ученые, оказавшиеся в оппозиции официальной точке зрения. Естественно, что в то время Ярошенко так и не добился обнародования своих идей. Что же изменилось десять лет спустя - уже после публичной критики сталинской работы «Экономические проблемы социализма в СССР» и самой дискуссии 1951 г.? В конце 1961 г. в журнале «Коммунист» появилась статья, в которой позиция Ярошенко по-прежнему была отнесена в разряд «порочных», а автор упрекался в стремлении «ликвидировать политическую экономию», подменив ее «богдановщиной». Статья, подписанная Л. Гатовским, почти дословно воспроизвела формулировки, данные Сталиным в «Экономических проблемах...». Мы останавливаемся на судьбе Ярошенко вовсе не потому, что считаем его концепцию совершенной (любая научная теория нуждается в обстоятельном разборе), просто здесь, как в зеркале, отразились судьба научного поиска и особенности развития науки в тот период.

В чем же конкретно выражалась названная «немарксистской» точка зрения Ярошенко на проблемы политэкономии социализма?

«... Ключ к правильному теоретическому решению основных вопросов политэкономии социализма, - писал Ярошенко, - я вижу в признании того, что в условиях социализма и коммунизма не существует потребности отраслей народного хозяйства в рабочей силе, а существует потребность людей, работников в отраслях хозяйства (выделено мной. - Е. З.).

Человек как цель экономического прогресса, а не абстрактная «производительная сила» или «трудовой ресурс» - в этом подходе суть поворота, который должен был определить доминанту в развитии и экономической теории, и хозяйственной практики. И не в последнюю очередь - определить место и роль экономической науки в реальной политике. Разность позиций по этому вопросу сам Ярошенко понимал так: «Политическая экономия в условиях социализма изучает и объясняет социалистический способ производства. Изучает и объясняет существующее - точка зрения Л. Гатовского и его единомышленников. Политическая экономия социализма разрабатывает теорию развития социалистического способа производства, теорию развития действительного и с этой точки зрения изучает социалистический способ производства - точка зрения Л. Ярошенко».

Можно было бы рассуждать о преимуществах и ограниченности того или иного подхода к проблемам развития экономической теории. Однако эти рассуждения вряд ли имели смысл в тех условиях, когда монополия «большинства» фактически закрывала право на существование другой точки зрения. Такой способ разрешения общих вопросов не мог не сказаться и на результатах разрешения более частных вопросов.

Частные вопросы касались конкретных проблем хозяйственной практики, организации производства, стиля и методов управления. Все они в конце концов сосредоточились на одной задаче: как обеспечить максимальную эффективность работы предприятий, при которой рост производства сопровождался бы постоянным улучшением качества продукции? Этой проблемой экономисты занимались давно, но с начала 60-х гг. их выступления уже приобрели характер целенаправленной дискуссии. Предметом спора стали предложения харьковского экономиста Е.Г. Либермана, сделанные им на основе анализа опыта работы Экономической лаборатории Харьковского совнархоза и опубликованные в 1962 г. в журнале «Вопросы экономики», а затем и в «Правде» (статья «План, прибыль, премия). В обобщенном варианте эти предложения сводились к следующему:

1. Современный порядок планирования работы предприятий не заинтересовывает их в эффективной, качественной работе. Одна из причин такого положения - ограничение хозяйственной самостоятельности и инициативы предприятий.

2. Задача расширения инициативы и самостоятельности предприятий может быть решена на основе использования принципа «долевого участия в доходе»: чем больше ценностей создало предприятие для общества, тем большая сумма должна отчисляться в его поощрительный фонд, независимо от того, произведены эти ценности в рамках плана или сверх него.

3. Принцип «долевого участия» реализуется в форме планового норматива длительного действия по рентабельности производства. Формирование нормативов происходит дифференцированно по различным отраслям и группам предприятий, находящимся примерно в одинаковых естественных и технических условиях.

4. Использование нормативов длительного действия позволит оценивать работу предприятий по конечной эффективности, а не по большому числу показателей, детально регламентирующих хозяйственную жизнь предприятий.

5. Дело не в показателях, а в системе взаимоотношений предприятия с народным хозяйством. Необходимы существенные коррективы в порядке планирования производства сверху донизу.

6. Усилить и улучшить централизованное планирование путем доведения обязательных заданий только до совнархозов. Ликвидировать практику разверстки заданий совнархозами между предприятиями «по достигнутому уровню».

7. Планы предприятий после согласования и утверждения объемно-номенклатурной программы полностью составляются самими предприятиями.

8. Необходимо разработать порядок использования единых фондов поощрения из прибылей предприятий, имея в виду расширение прав предприятий в расходовании фондов на нужды коллективного и личного поощрения.

Идеи Е. Либермана представляли собой попытку создания концепции «сквозного» совершенствования хозяйственного механизма сверху донизу - от реорганизации централизованного планирования до разработки экономических основ развития производственного самоуправления (принцип «долевого участия»).

Идею «сквозной» экономической реформы разрабатывал тогда целый ряд экономистов. В одном из наиболее проработанных вариантов ее представлял В.С. Немчинов. В его работах мысль о переводе экономики на научные основы управления проводилась в предложениях по построению плановых моделей народного хозяйства (модели расширенного воспроизводства, модели отраслевого и территориального общественного разделения труда, модели планового ценообразования и др.), с помощью которых стал бы возможен расчет различных балансов и оптимумов, в том числе и определение оптимального режима экономического развития на тот или иной период.

«Составление плана - дело расчетное, иное дело - его выполнение», - утверждал B.C. Немчинов, обосновывая целесообразность доведения до предприятий минимального числа плановых показателей, исключая из них большинство, необходимых только как расчетные. Он же активно отстаивал идею введения платы за основные фонды предприятия, перевода материально-технического снабжения на принципы оптовой торговли, переориентации работы экономики с промежуточных на конечные результаты.

Во время дискуссии по статье Е. Либермана именно Немчинов призывал коллег к лояльности и взаимопониманию: «Главное в нашей дискуссии - это выявить, что объединяет сторонников различных точек зрения по обсуждаемому вопросу. Если же мы будем без конца наслаивать наши разногласия, решение этого вопроса не сдвинется с мертвой точки». Решение вопроса между тем все-таки сдвинулось, правда, не совсем в том направлении, которое было предложено в начале обсуждения Дискуссия незаметно сосредоточилась на одной проблеме - проблеме материального стимулирования (привлечение внимания общественности к этому вопросу было признано фактически единственным достоинством выступления Либермана). Научный совет по хозяйственному расчету и материальному стимулированию производства при Академии наук СССР на своем заседании признал «схему Е.Г. Либермана» в принципе неприемлемой, поскольку ее автор, «нарушив меру и необходимые пропорции, доводит ряд правильных положений до такой их трактовки, которая вместо пользы сулит отрицательные последствия».

Справедливости ради надо отметить, что в критике было и рациональное зерно, например, когда речь шла о недопустимости абсолютизации того или иного показателя учета и оценки работы предприятий. Однако главный пункт обвинений, предъявленных Либерману, заключался в другом: его упрекали не более и не менее как в покушении на основу основ социалистической экономики - централизованное государственное планирование. Здесь мы подходим к очень важному моменту - важному для понимания не только экономической дискуссии первой половины 60-х гг., но и особенностей последовавшей за ней экономической реформы.

Парадоксы хозяйственной реформы 1965 г., половинчатый характер экономических реорганизаций послевоенного времени отнюдь не случайны, если рассматривать их с точки зрения объективных и субъективных пределов возможного. Применительно ко времени 60-х объективная потребность обновления экономической стратегии столкнулась с наличием серьезных барьеров субъективного порядка, которые не позволили провести тогда радикальные преобразования. Эти барьеры создавались прежде всего господствующей экономической концепцией. Ее стержневая идея, основанная на противопоставлении «либо план, либо рынок», определяла особое место централизованного государственного планирования в системе экономических отношений, при котором все споры по вопросу хозяйственной самостоятельности производственных звеньев становились простой формальностью или определенной данью времени перемен. Известна позиция Хрущева, который считал, что «единое централизованное планирование... в социалистическом хозяйстве... должно быть обязательно... Иначе надо обращаться к рынку, тогда... уже не социалистические отношения между предприятиями на основе единого плана, а рыночные... Это - спрос и предложение. Но это уже элементы капиталистические...». И дело здесь даже не в личной позиции Хрущева, а в том, что, согласно существовавшей политической традиции, личная точка зрения лидера - это уже официальная установка, определяющая направление развития и хозяйственной практики, и хозяйственного мышления.

Были попытки выйти за рамки старой экономической концепции. Академик B.C. Немчинов, например, выступая против «коронации» централизованного планирования, в 1964 г. писал: «В современных условиях система всеобъемлющего и всеохватывающего планирования вступает в противоречие с действительностью. Хозяйственный процесс непрерывен. Он неадекватен процессу планирования... народного хозяйства». Эту истину хорошо понимали некоторые хозяйственники, которые приходили к осознанию ограниченности принципов плановой разверстки в результате долголетнего практического опыта. Они высказывались за практическую апробацию идей Е. Либермана, а руководители Воронежского совнархоза, например, выступили с конкретным предложением «при участии научных работников институтов, в порядке опыта применить на ряде своих предприятий предложения, выдвинутые в статье «План, прибыль, премия». Но опыт, эксперимент получали право на жизнь лишь в том случае, если они не выходили за рамки общепринятой экономической концепции. Отсюда - бесконечные призывы к «совершенствованию», «развитию», «улучшению» хозяйственной практики, и отсюда же - невозможность состыковать неприкосновенность единого централизованного планирования с борьбой против постоянного вмешательства центральных ведомств в деятельность производственных коллективов. В результате «банк идей», созданный усилиями отечественных экономистов, в наиболее конструктивной части оказался неработающим. Предложения по организации оптовой торговли средствами производства, гибкого ценообразования, прямых договорных связей и др., направленные на развитие социалистического товарного производства, получились заведомо обреченными, поскольку их не к чему было приложить. Существующая экономическая теория их активно отторгала, новой создано не было. Дальнейший экономический поиск попадал таким образом в логический тупик: с одной стороны, он направлялся идеей использования стоимостных рычагов в социалистическом хозяйстве, но с другой - существовала непререкаемая позиция, отрицающая связь социалистической экономики с рыночным механизмом (а значит, и с законом стоимости). По-видимому, не найдя выхода из этого тупика, экономическая мысль стала дробиться, склоняться к детализации: экономическая дискуссия, охватившая вначале широкий спектр проблем, постепенно сужалась до спора о показателях эффективности, о «главном» показателе, а затем приобрела ярко выраженную антиваловую направленность.

В результате уже на стартовом уровне возможности будущей экономической реформы оказались существенно заниженными. Политическая ситуация после отставки Хрущева в октябре 1964 г. тоже не способствовала углублению творческого поиска. Самая крупная за послевоенный период реформа опоздала, так как ее практическое воплощение пришлось на тот момент, когда наиболее благоприятное, с точки зрения состояния общественной атмосферы, время для осуществления реформ осталось уже позади.

Казалось, для успеха реформ во второй половине 50-х – начале 60-х гг. были созданы все условия. Общество находилось на эмоциональном подъеме. Общественная мысль сбрасывала одежды старых стереотипов и активно генерировала новые идеи. Появился феномен общественного мнения, способного фокусироваться на узловых проблемах политики и оказывать влияние на выбор политических решений. Центр после завершения довольно длительного периода борьбы за власть наконец приобрел единоличного лидера, способного возглавить процесс социальных преобразований. И тем не менее большинство прогрессивных начинаний, задуманных в те годы, потерпели полное или частичное поражение. Почему так произошло?

Думается, что главная причина неудач реформ 50–60-х гг. заключается в разности потенциала перемен, которым располагало общество, с одной стороны, и его лидеры - с другой. Расхождение в первоначальных устремлениях, которое наметилось между ними в ходе предварительной работы 1953–1955 гг., в дальнейшем углублялось и конкретизировалось, мешая достигнуть взаимоприемлемого компромисса. Общество всегда ждало от лидеров больше, чем те стремились ему дать. Поскольку же принципиальные политические решения (как, например, решение о культе личности) носили не вполне законченный характер, общественная мысль и общественное мнение развивали их до пределов ожидаемого, радикализируя и уточняя первоначальный замысел. Подобная трансляция почти всегда встречала сопротивление правящего центра, который за расширительной трактовкой своих решений видел (и не без основания) угрозу собственной власти. Поэтому, едва приняв решение, центр предпринимал действия, ограничивающие свободу его применения. В результате общество (прежде всего интеллектуалы) постоянно попадало в ситуацию обманутых надежд. Политические реформы, не касающиеся всерьез проблем власти, успеха не имели.

Социальные реформы, направленные на подъем жизненного уровня, несмотря на известную отдачу, тоже не прибавили авторитета руководству страны, но уже по другой причине: приносила свои неизбежные плоды патерналистская политика.

Реорганизации системы управления экономикой (из них самая крупная - создание совнархозов) часто несли в себе рациональное зерно, но вырванные из общего контекста преобразовательной политики (которая отличается, например, тем, что требует точного программирования как самих реформ, так и их возможных последствий), они сформировали достаточно серьезную оппозицию реформам среди слоя управленцев. Хозяйственные реорганизации и непоследовательность Хрущева в вопросах политики и идеологии, который то шел навстречу либеральной интеллигенции, то вставал на сторонyболее консервативно настроенного аппарата, способствовали усилению влияния номенклатурной оппозиции.

В то же время пределы возможного, которые продемонстрировал Хрущев в последние годы своего пребывания у власти, лишили его кредита доверия той части общества, которая сначала безусловно поддерживала новый курс лидера. Частые смены курса, обилие начинаний, которые как паллиативы были малорезультативны, постепенно сформировали в обществе комплекс усталости от реформ, тягу к стабильности и порядку. Этот комплекс стал социально-психологической основой, обеспечившей заинтересованным политическим силам победу не только над Хрущевым, но и в конечном счете над политикой реформ вообще.

Период середины 60 – середины 80-х гг. в отечественной литературе оценивался сторонниками коммунистической перспективы как «развитой социализм». В годы «перестройки» и кризиса исторической науки этот период получил название «застой», что означало топтание на месте, чуть ли не движение вспять. В современных исследованиях существует всесторонняя оценка сложных и многоплановых процессов, происходивших в эти годы в различных сферах общества. В этот период выделяется два этапа - 1964 –1968 гг. и 1968 –1985 гг., на протяжении которых прослеживается борьба двух тенденций - демократической и консервативной. С победой консервативной тенденции происходит нарастание негативных явлений во всех сферах жизни общества. Они проявлялись в стагнации экономики, росте оппозиционных настроений населения, падении авторитета СССР на международной арене. Принимаемые руководством страны меры по «совершенствованию» социализма не могли остановить надвигающегося кризиса административно-командной системы.

Смена политического курса и конституционное строительство

14 октября 1964 г. на Пленуме ЦК КПСС был смещен со всех государственных и партийных постов Н.С. Хрущев. Ему были предъявлены обвинения: развал экономики, принижение роли партийных и советских органов, стремление к единоличному правлению.

С отставкой Н.С. Хрущева завершился процесс либерализации общественно-политической жизни, окончились начатые им преобразования. К власти пришло новое руководство.

Должности Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров были разделены. Первым секретарем ЦК КПСС (с 1968 г. - Генеральным секретарем ЦК КПСС) стал Л.И. Брежнев.Именно он был одним из инициаторов и организаторов смещения Н.С. Хрущева. Человек осторожный, консервативный, он более всего стремился к стабильности общества. Главой правительства назначен А.Н. Косыгин.

Пришедшая к власти «команда» Брежнева не имела единой позитивной программы деятельности. Однако негативная установка существовала, и заключалась она в том, чтобы прекратить бесчисленные преобразования, нарушавшие стабильность существования бюрократии. Это в свою очередь означало прекращение дальнейших попыток демократизации общества и партии и свертывание критики «культа личности», поскольку дальнейшее развенчание Сталина подрывало устои тоталитарной системы. Однако новый курс утвердился не сразу. Он проходил в борьбе трех направлений.

1. Часть новых руководителей, в том числе А.Н. Косыгин и секретарь ЦК партии Ю.В. Андропов, считали необходимым продолжение реформаторского курса в экономике и дальнейшую либерализацию общественно-политической жизни, с тем чтобы укрепить существующую систему. В том же направлении действовал и инерционный фактор, поскольку разработка планов экономических преобразований активно велась в последние годы правления Хрущева.

2. Л.И. Брежнев как типичный «аппаратчик» не имел определенной политической платформы. Он вынужден был формировать такой курс, который обеспечил бы ему поддержку аппарата. Среди номенклатуры преобладали не только консервативные, но и просталинские настроения. Эти обстоятельства в сочетании с личными склонностями Брежнева (чуждого экстремизму) привели к утверждению консервативного курса. Однако даже в политической сфере этот поворот происходил сравнительно плавно, а в экономике еще несколько лет продолжались реформы.

3. Более консервативный путь развития отстаивали М.А. Суслов,А.Н. Шелепин и некоторые другие работники партийно-государственного аппарата. Достижение стабильности общества они связывали с пересмотром политического курса последних лет, с отказом от политики десталинизации и реформ. Однако, несмотря на ностальгию по сталинским временам, которая продолжалась и даже усиливалась на протяжении всего правления Брежнева, он сам не пошел на открытую реставрацию сталинизма.

Новые веяния в политике начались сразу же после смещения Хрущева. В ноябре 1964 г. Пленум ЦК КПСС восстановил «единство» партийных, советских и других органов, разделенных в 1962 г. XXIII съезд КПСС (1966) изъял из Устава партии указания о нормах и сменяемости состава партийных органов и секретарей партийных организаций. Был записан лишь формальный принцип систематического обновления партийных органов и преемственности руководства. Брежнев был «избран» уже не первым, а Генеральным секретарем ЦК КПСС (1968 г.). Проходившая в августе 1966 г. сессия Верховного Совета СССР «избрала» Председателем Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорного.

После снятия Хрущева началась полоса тихой «реабилитации» Сталина. Все чаще не только его имя, но и образ начинает присутствовать (и даже становиться центральным) в художественных произведениях, кинофильмах, мемуарах, периодике. Хотя сталинистам не удалось добиться полной реабилитации Сталина, сам вопрос о преодолении «культа личности» был снят. Прекратилась и реабилитация жертв сталинских репрессий.

Открытое выражение консервативного курса проявилось в следующих направлениях:

- во внешней политике : «пражская весна» и ввод войск в Чехословакию;

- в политической и культурной жизни: ужесточение цензуры и борьбы с инакомыслием, слабые попытки протеста со стороны интеллигентов власти использовали для «закручивания гаек»;

- в экономике: стала свертываться реформа хозяйственного механизма (правда, к этому были и внутренние, собственно экономические причины);

- усилились консервативные, догматические тенденции в идеологии и общественных науках.

Вместе с тем жизнь требовала определенной модернизации идеологических установок. Ведь согласно новой Программе КПСС, принятой на XXII съезде партии, уже в 1970 г. СССР должен был обогнать самые развитые страны мира по производству продукции на душу населения, в 1980 г. - построить материально-техническую базу коммунизма. К тому же разоблачение «культа личности» в период «оттепели» раскрыло ложь некоторых постулатов, десятилетиями внушавшихся народу, и вера в «бесконечное служение» власти народу, в безусловную верность ее политики оказалась поколебленной. Самый радикальный импульс, который произвела «оттепель» в общественном сознании, - пробуждение мысли, зарождение критичности в отношении властных структур. Этот импульс еще не был полным, так как существовали факторы, сдерживающие его развитие.

Во-первых, в 60-е гг. в пору зрелости вошли поколения, просто не знавшие иной жизни, и основные ценности системы представлялись им вершиной общественного развития.

Во-вторых, мировоззренческая ограниченность, отсутствие адекватной информации о западной цивилизации тормозили осознание необходимости радикальных перемен и поиск эффективных путей их осуществления.

Тем не менее во второй половине 60-х гг. идеологи КПСС вынуждены были искать ответы на вопросы, доставшиеся в наследство от предшествующего, столь неспокойного для системы периода. В результате была сконструирована концепция «развитого социализма» (тезис о его построении был выдвинут Брежневым в 1967 г.).

В официальных документах «развитой социализм» трактовался как обязательный этап на пути продвижения советского общества к коммунизму, в ходе которого предстояло добиться органичного соединения всех сфер общественной жизни. Основные положения концепции:

1) не подвергались сомнениям теоретические положения о коммунистической перспективе, содержащиеся в партийных документах предшествующих лет, в частности в Программе КПСС;

2) существовавшие в обществе недочеты и кризисные явления рассматривались как результат неизбежных в процессе его развития противоречий. Устранению его недостатков должна была способствовать политика «совершенствования» социализма;

3) заявлялось о достижении в СССР равенства республик по уровню экономического и культурного развития и о решении национального вопроса;

4) утверждалось положение об однородности общества и складывании новой исторической общности - советского народа;

5) преследование инакомыслия получило идеологическое обоснование в виде официально принятого тезиса об обострении идеологической борьбы двух систем в условиях мирного сосуществования. Этот вывод явился модификацией известного сталинского положения об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму.

Активными проводниками концепции «развитого социализма» были Л.И. Брежнев, сменивший его на посту главы КПСС Ю.В. Андропов и преемник последнего - К.У. Черненко.

Сложившуюся структуру властных отношений законодательно закрепила Конституция СССР 1977 г. Еще на XXII съезде партии Н.С. Хрущев заявил о необходимости подготовить новую конституцию, которая отразила бы переход страны к коммунизму и создание в СССР «общенародного государства». В 1962 г. была организована Конституционная комиссия. Но события второй половины 60-х гг. ослабили актуальность вопроса о конституции. Появление тезиса о вступлении СССР в новую историческую стадию - период развитого социализма как закономерного этапа на пути к коммунизму - подвело политическое руководство страны к мысли о необходимости разработки новой конституции, отражающей и закрепляющей законодательно произошедшие изменения в обществе.

Новая Конституция была принята 7 октября 1977 г. на внеочередной седьмой сессии Верховного Совета СССР десятого созыва. В вводной части давалась краткая характеристика основных этапов истории страны, определялось понятие развитого социалистического общества и фиксировалось, что сложилась новая историческая общность людей - советский народ, который «закрепляет основы общественного строя и политики СССР, устанавливает права, свободы и обязанности граждан, принципы организации и цели социалистического общенародного государства и провозглашает их в настоящей Конституции».

Новая Конституция состояла из девяти разделов, включающих 21 главу и 174 статьи.

В первом разделе представлены основные положения, характеризующие политическую и экономическую систему страны, социальные, культурные отношения, а также принципы внешней политики и защиты отечества.

Глава 1 Конституции определяла характер и содержание политической системы. В статьях 2 и 3 говорилось, что государственная власть в стране осуществляется народом через Советы народных депутатов, составляющие политическую основу СССР и действующие на принципах демократического централизма.

В этой главе определялась роль КПСС и общественных организаций (комсомола, профсоюзов, трудовых коллективов) в государственном управлении. Статья 6 Конституции узаконила роль КПСС как руководящей и направляющей силы советского общества, ядро ее политической системы. (Ранее же КПСС рассматривалась как высший тип общественной организации - политическая организация рабочего класса.) Такого не было даже в сталинской Конституции.

Разделы II и III определяли права и обязанности граждан, их взаимоотношения с государством, а также структуру национально-государственного устройства СССР, основанного на свободном союзе 15 Советских Социалистических Республик.

Раздел IV посвящен характеристике Советской системы (принципы деятельности, избирательная система, статус народного депутата).

Разделы V и VI описывали структуру и функции высших органов государственной власти и управления в СССР, союзных республиках и местных органах власти. Высшим органом государственной власти, правомочным решать все вопросы, отнесенные к ведению Союза ССР, провозглашался Верховный Совет СССР, состоявший из двух равноправных палат: Совета Союза и Совета Национальностей. Постоянно действующим органом Верховного Совета являлся Президиум Верховного Совета, осуществлявший функции высшего органа государственной власти в период между его сессиями. Рабочими органами Совета Союза и Совета Национальностей являлись избираемые из числа депутатов постоянные комиссии.

Высшим исполнительным и распорядительным органом государства стал Совет Министров - Правительство СССР.

Последние разделы Конституции посвящены организации судопроизводства, арбитража, адвокатской деятельности, прокурорского надзора, а также вопросам государственной атрибутики (герб, флаг, гимн) и порядку изменения Конституции.

Конституция (Основной Закон) Союза Советских Социалистических республик была введена в действие со дня ее принятия - 7 октября 1977 г.

По новой Конституции структура государства оставалась прежней: Верховный Совет СССР, собиравшийся ежегодно на сессии, был высшим законодательным органом, депутаты советов разных уровней (от сельских до Верховного) как бы представляли интересы всех слоев общества. Руководство экономикой осуществлял Совет Министров, из ведения которого практически были изъяты вопросы культуры, гуманитарных наук, образования и подчинены идеологическому отделу ЦК партии.

С конца 60-х гг. Председатель Совета Министров становился лишь «главным хозяйственником», но не официальным главой исполнительной власти. Функции представительства страны за рубежом с начала 70-х гг. перешли к Генеральному секретарю, который, таким образом, де-факто был признан главой Советского государства.

Происходило сращивание высшей власти партийной номенклатуры с командованием Вооруженных Сил: министр обороны входил в Политбюро, ранг первого секретаря обкома партии приравнивался к воинскому званию генерала.

В развитии общественно-политической жизни прослеживались две тенденции: демократическая и антидемократическая. С одной стороны, в 70 – начале 80-х гг. интенсивно росла численность общественных объединений ( профсоюзы, комсомол, народный контроль, организации технического творчества и т.д.). С другой стороны, все массовые объединения находились под контролем партийных организаций. Деятельность общественных структур создавала иллюзию участия в управлении широких масс населения.

Общественные объединения из представителей различных категорий населения действовали при местных Советах. Но выборы в Советы, социальный состав самих Советов, соотношение в нем рабочих, колхозников и интеллигенции определялось партийными органами.

Под партийным контролем находилась повседневная работа всех структур государственной власти в центре и на местах. Закономерным явлением стало ее руководство экономикой. К началу 80-х гг. постепенно сложилась система «партия государство», которая сохранила преемственность властным институтам, порожденным Октябрьской революцией и окончательно оформившимся в 30-е гг. Важнейшими аспектами этой преемственности были:

- отрицание принципа разделения власти;

- отсутствие парламентаризма;

- политический монополизм;

- превращение партийных структур в надгосударственные.

Тезис об общенародном государстве, получивший хождение с 1966 г. и конституционно оформленный в 1977 г., был не более чем декларацией. Партийные и государственные органы «исполнительной» власти фактически командовали и Советами, и судом, диктуя ему, кого и как судить, предрешая до суда содержание судебных приговоров.

Членство в партии превратилось для граждан в необходимое условие для служебного продвижения, вплоть до приобщения к партийной номенклатуре - привилегированному руководящему слою социалистического общества. Интриги, чинопочитание, угодничество, готовность безоговорочного выполнения распоряжений вышестоящего начальства формировали особый тип беспринципного партийного функционера периода «застоя».

Номенклатура - высший слой партийного, советского, хозяйственного, общественного и союзного, областного и республиканского звена - была тем господствующим слоем, который правил страной. Она обеспечила себе тщательно маскируемые материальные привилегии: персональные дачи, машины, квартиры, заграничные поездки в составе разнообразных делегаций, продовольственные пайки, спецраспределители промышленных товаров, улучшенное медицинское обслуживание и т.д. Бесконтрольность и всевластие приводили к тому, что в некоторых регионах (особенно в Средней Азии, на Кавказе и в Москве) происходило прямое сращивание целых звеньев партийного и государственного аппарата с теневой экономикой, уголовными элементами. И это все - на фоне трескучей пропаганды успехов во всех сферах, непрерывных юбилеев, массовых награждений и т.п.

Данные явления были возможны лишь в системе, в которой партийно-государственный аппарат обладал всевластием и стоял над Конституцией. Фактически решения высших партийных органов всегда имели приоритет над законами. Совместные постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР официально ставились наравне с законодательными и включались в свод законов СССР. Законы попирались и неофициальными решениями, устными указаниями номенклатуры - так называемым «телефонным правом». Таким образом, в «обществе развитого социализма» корпоративные интересы номенклатуры полностью возобладали над государственными и общественными интересами.

Естественным продолжением процессов морального разложения общества явился рост преступности, особенно хищений и взяточничества. По приблизительным оценкам, капиталы теневой экономики на рубеже 70 –80-х гг. достигали 70 –89 млрд руб. Преступность в обществе быстро росла. Однако официально широко распространялся тезис о ее сокращении.

Власти не случайно закрывали глаза на эти процессы. Взятки и хищения затронули практически все уровни партийно-государственного руководства. Происходило сращивание деятелей теневой экономики и представителей номенклатуры, т.е. шло формирование организованной преступности («мафии»). Только среди разоблаченных коррумпированных руководителей оказались зам. министра внешней торговли Сушков, Первые секретари ЦК КП Узбекистана Рашидов и Усманходжаев, зам. предсовмина Молдавской ССР Вышку, ряд министров и первых секретарей обкомов республик Средней Азии и Казахстана.

Партийные съезды проходили под знаком парадности - XXIV (1970 г.), XXV (1975 г.), XXVI (1980 г.). Теория все больше отрывалась от социальной практики. Проблемы нарастали и углублялись, но шагов для их решения не предпринималось, лишь громче и громче говорилось о мнимых успехах и достижениях. Намечались меры «совершенствования» хозяйственного механизма, которые не устраняли чрезмерной централизации и командно-приказных методов управления. Нарастание трудностей и негативных явлений в экономике и обществе не осознавалось руководством страны.

70 –80-е гг. отмечены прочной стабилизацией элиты и прекращением ее пополнения извне, превращением в достаточно замкнутую привилегированную касту. Достигнутая «стабильность» руководящих кадров не стимулировала реформы и нововведения во всех сферах жизни. Политический консерватизм углублялся по мере старения облеченных властью руководителей. В 1980 г. средний возраст членов Политбюро был 71 год. Ядро правящей верхушки составляли: Л.И. Брежнев - Генеральный секретарь ЦК КПСС, А.Н. Косыгин - Председатель Совета Министров СССР (до 1980 г.), затем - до 1985 г. - Н.А. Тихонов, М.А. Суслов - секретарь ЦК по идеологии (до 1982 г.).

Процессы, происходившие в идеологической, да и в иных сферах общества, обусловлены изменениями в реальных механизмах власти, в соотношении сил в партийной верхушке. Основной тенденцией здесь было неуклонное укрепление личной власти Брежнева. В первые годы после прихода к власти он вынужден был считаться со своими соратниками по смещению Хрущева и даже лавировать. Но уже с конца 60-х гг. эти лидеры в результате тонкой закулисной игры Брежнева один за другим без особого шума оказываются на пенсии или же на явно второстепенных постах. Такая участь постигла Семичастного, Шелепина, Воронова, Шелеста, Подгорного и др. В начале 80-х гг. из тех, кто пришел с Брежневым к власти, на политической сцене остались лишь Ю.В. Андропов и Д.Ф. Устинов. «Выбывших» заменили люди, лично близкие Брежневу и особенно знакомые ему по работе в Днепропетровске (так называемая «днепропетровская мафия»). Среди них были А.П. Кириленко и К.У. Черненко (ставшие секретарями ЦК и членами Политбюро), Н.А. Щелоков (министр внутренних дел), Д.А. Кунаев (Первый секретарь ЦК компартии Казахстана) и многие другие.

В отличие от Сталина и даже Хрущева Брежнев с осторожностью пользовался властью. Более того, он и вовсе предпочитал бездействовать, если сталкивался со сложной, трудноразрешимой проблемой, а таких проблем становилось все больше. Его «слабостью» было коллекционирование титулов, наград и принятие неприкрытой лести. Сначала, возможно, все это использовалось для укрепления власти «молодого» Генсека, но затем быстро превратилось в самоцель. Кампания по возвеличиванию Брежнева началась с конца 60-х гг., но набрала обороты лишь в следующем десятилетии. В 1973 г. принимается специальное постановление о методах «по повышению авторитета» вождя. Телевидение было обязано показывать Брежнева и остальных членов Политбюро в соотношении 3 : 1. В июне 1977 г. он стал Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Он награждается пятью звездами Героя Советского Союза и Социалистического Труда, орденом Победы, восемью орденами Ленина, двумя орденами Октябрьской Революции, становится лауреатом Ленинской премии мира и Ленинской премии по литературе (за трилогию «Малая земля», «Возрождение», «Целина»).

Относившийся с некоторым пренебрежением к хозяйственникам, Брежнев стремится укрепить свой союз с военными. К 30-летию Победы он получил звание генерала армии, а год спустя - Маршала Советского Союза. Являясь Председателем Совета обороны, он, по крайней мере формально, возглавлял весь военно-промышленный комплекс страны.

Публичные, переходящие все мыслимые и немыслимые границы славословия в адрес вождя («лично дорогого товарища Леонида Ильича Брежнева»), становились все более оглушительными, по мере того как Брежнев становился все менее дееспособен (последствия инсульта 1976 г.). Происходило как бы возрождение культа личности, но уже без личности, возрождение в виде фарса: больной, с нечленораздельной речью Брежнев в действительности вызывал лишь стыд за страну в широких кругах населения. Явно не пользовались уважением и деятели ЦК с их откровенным подхалимажем перед Генсеком.

Параллельно с этим шло моральное разложение общества. В нем как бы легализовались двойная мораль, двойные стандарты жизни - официальные и реальные. Пример подавал сам Генеральный секретарь, который в частных разговорах признавал нормальной и теневую экономику, и взятки чиновников. Сам Брежнев давал и «образцы» кадровой политики. На ответственные посты, как уже отмечалось, он назначал главным образом своих близких или лиц, преданных ему лично. По свидетельству Шелепина, «под» родственников Брежнева создавались не только посты, но и целые министерства. Неудивительно, что протекционизм, семейственность в 70 –80-е гг. пронизали все общество. Естественным спутником этих процессов явилась коррупция, которая при Брежневе приняла значительные размеры.

Разложение руководящих кадров партии и государства, происходившее на глазах миллионов простых граждан, вело не только к падению престижа власти и представляемого ею общественного строя, но и вызывало социальную апатию, распространение пьянства. Очевидный для всех маразм высших властей, не способных к управлению страной, коррупция и семейственность в высших эшелонах власти - все это вызывало у советских людей политическую апатию и насмешки, находившие выражение в анекдотах.

Таким образом, в середине 60 – начале 80-х гг. происходит поворот от либеральной политики к консервативной, который сопровождается укреплением командно-административной системы.

Противоречия экономического и социального развития

Реформы и реорганизации в экономике конца 50 – начала 60-х гг. не привели к позитивным сдвигам в народном хозяйстве, которое по-прежнему носило экстенсивный характер:

-падали темпы экономического развития;

-замедлялся рост национального дохода;

-снижалась производительность труда;

-росло незавершенное строительство;

-производились изделия, не находившие сбыта, и т.д.

РеформыХрущева показали, что одним администрированием (переходом с отраслевого на территориальный принцип управления, созданием новых организационных структур) достичь серьезных сдвигов в народном хозяйстве невозможно. Возникала необходимость иных, экономических методов руководства. И, хотя господство коммунистической партии делало невозможным переход к действительно рыночной экономике, идея о дополнении партийно-административных рычагов экономическими стимулами получала все большую популярность.

Осуществлению экономической реформы предшествовала длительная дискуссия, в которой участвовали хозяйственные работники и крупные ученые-экономисты, в их числе В.С. Немчинов, Л.М. Бирман и др. В ходе дискуссии высказывались мысли о необходимости внедрения полного хозрасчета и самоокупаемости предприятий. Эти идеи были расценены как несвоевременные, тем не менее в реформу были заложены некоторые принципы рыночной экономики (прибыль, хозрасчет).

Сложились два взгляда на пути реформирования экономики:

1) продолжение приоритетного развития сельского хозяйства, а затем - тяжелой промышленности (Л.И. Брежнев);

2) ориентация на развитие легкой промышленности (А.Н. Косыгин).

В 1965 г. началось проведение новой административной централизации, упразднение совнархозов и восстановление промышленных министерств. Были созданы крупные государственные комитеты (Госкомцен, Госснаб, Госкомитет по науке и технике). Предприятия получили некоторую автономию.

Начало реформе положили решения мартовского и сентябрьского (1965 г.) Пленумов ЦК КПСС. Мартовский пленум сосредоточил внимание на механизмах управления сельским хозяйством:

- установлен новый порядок планирования: главный акцент в политике на селе сделан на повышение роли министерства сельского хозяйства в планировании и руководстве сельскохозяйственным производством, снижался план обязательных закупок зерна, объявленный неизменным на 10 лет;

- повышены закупочные цены (кроме того, сверхплановые закупки должны были производиться по повышенным ценам);

- увеличены капиталовложения;

- произошло перераспределение национального дохода в пользу сельского хозяйства;

- начали предприниматься меры по решению социальных проблем села;

- сокращены налоги;

- сняты ограничения с ведения личных подсобных хозяйств.

Реформирование сельского хозяйства было продолжено в 1977 –1978 гг. в производственных объединениях: колхозах, совхозах, предприятиях пищевой промышленности, научно-исследовательских лабораториях. В 1982 г. принимается «Продовольственная программа», которая предусматривает создание АПК - агропромышленных комплексов. Делается ставка на агропромышленную интеграцию - организованное кооперирование колхозов и совхозов с обслуживающими их отраслями промышленности. Начинается строительство районных агропромышленных объединений (РАПО). В 1985 г. был создан Госагропром СССР. Несмотря на все усилия, сельское хозяйство продолжало оставаться наиболее слабой отраслью экономики. Только за 15 лет страна 8 раз переживала сильнейшие неурожаи (1969, 1972, 1974, 1975, 1979, 1980, 1981, 1984 гг.). Потери происходили не только из-за природно-климатических условий, но и из-за плохой организации труда, чрезмерного администрирования и т.д.

Самой радикальной с 20-х гг. реформе управления промышленностью положили начало решения сентябрьского (1965 г.) Пленума ЦК КПСС. Суть нововведений заключалось в том, чтобы усилить экономические рычаги и расширить самостоятельность предприятий как хозяйственного звена.

В основу хозяйственной реформы положены разработки группы экономистов под руководством Либермана, изложенные в двух постановлениях: «Об улучшении планирования и стимулирования производства и экономики» и «О государственном производственном предприятии при социализме».

Основные положения реформы:

1) сокращено число спускаемых сверху обязательных показателей;

2) в распоряжении предприятий оставалась доля прибыли (создавались фонды материального стимулирования, социально-культурного и бытового развития, самофинансирования производства);

3) провозглашался хозрасчет;

4) вводилась твердая, не зависящая от прибыли плата за используемые предприятиями производственные фонды;

5) осуществлялось финансирование промышленного строительства с помощью кредитов;

6) не допускалось изменение планов без согласования с предприятиями.

В целом, предусматривая механизм внутренней саморегуляции, материальной заинтересованности производителей в результатах и качестве труда, реформа не посягала на директивную экономику. Несмотря на заложенные в ней внутренние противоречия, реформа 1965 г. в краткосрочной перспективе дала некоторый положительный результат: показатели выполнения VIII пятилетки (1966 –1970) были положительными, особенно в сравнении с более поздними пятилетками. Но затем, в 1972 –1973 гг., произошла смена экономических приоритетов.

Этот поворот объяснялся комплексом объективных и субъективных, внешних и внутренних причин. В частности, в связи с обострением советско-китайских отношений стратегическое значение приобретало освоение Дальнего Востока (побудившее к форсированному строительству БАМа), повышалась роль ВПК и Вооруженных Сил. В связи с повышением с начала 70-х гг. (из-за энергетического «кризиса» на Западе 1973 –1974 гг., вызванного политикой нефтедобывающих стран Арабского Востока) на мировом рынке цен на нефть и энергоносители, советское руководство предпочло пойти по легкому пути, дававшему скорейший результат, - по пути экспорта сырьевых и энергетических ресурсов. Только за 70-е гг. СССР получил около 170 млрд «нефтедолларов», структура его экспорта приобрела явно выраженный «колониальный характер»: в 1985 г. почти 55% приходилось на топливно-сырьевой экспорт. Но с начала 80-х гг., в связи с переходом западной экономики на энергосберегающие технологии, поступление «нефтедолларов» стало уменьшаться - внутренние болезни социалистической экономики стали выходить на поверхность (С.П. Рябикин).

В целом в экономическом развитии страны 60 –80-х гг. исследователи выделяют три периода (Л.В. Жукова):