Объективная мыслительная структура — это отражение общественного бытия и выражение его через особый стиль мышления или стиль искусства (что, в конечном счете, также является стилем мышления), который сложился в обществе. Для определенной группы людей это единственно возможный способ восприятия и описания мира. Этот стиль, будучи когда-то созданным людьми, начинает существовать как некая априорная структура, предопределяющая основные параметры окружающего мира

Он проявляется почти одинаково в научной картине мира, в искусстве, в философии и архитектуре, моде, даже во взаимоотношениях людей. Для иллюстрации можно обратиться к рассуждениям Шпенглера о науке. Нынешний физик, писал он, слишком легко забывает, что слова «величина», «положение», «процесс», «тело» выражают специфические западные картины с уже не поддающимся словесной фиксации семантическим ощущением, которое совершенно чуждо античному или арабскому мышлению и чувствованию. Но оно полностью определяет характер научных фактов в наше время, сам способ их познавания. Можно уже не говорить о таких запутанных понятиях, как «квант действия», «вероятность» и им подобных, каждое из которых само по себе содержит настоящий миф о природе. «Какой-нибудь утонченный ум времен Архимеда, по основательном штудировании новейшей теоретической физики, клятвенно заверил бы, что ему непонятно, как мог бы кто-либо считать наукой столь произвольные, гротескные и путаные представления, да к тому же еще и выдавать их за необходимые следствия, вытекающие из предлежащих фактов».

Но если в естествознании еще сохраняется иллюзия преемственности между поколениями, иллюзия неизменной «Истины в себе», в познании которой каждая эпоха продвигается по мере своих возможностей, то в гуманитарных науках, искусстве, временная социальнаяобусловленность выступает более явственно. Здесь концепция прогрессивного развития делает социальную историю не только наукой, но и разновидностью религии. Все приносится в жертву будущему, считал О. Шпенглер, и прежде всего настоящее, переживание ценности и очарования каждого момента. Человек жертвует свою душу духу прогресса и строит общество будущего на костях сегодняшнего сообщества. Он воспринимает каждый день и каждый образ только через очки развития, все время стремится вперед, не зная, куда и зачем. Это трагедия человека, который все время отворачивается от себя настоящего, чтобы постичь себя в будущем.

Все механические представления о линейном единстве истории, о мировой истории, о культурном процессе, о человеческом прогрессе, об исторической действительности разбиваются, например, о тот факт, что у каждого народа существует свое понимание истории, другим недоступное. Это сравнимо с опытом живописи, который складывается у великих живописцев того или иного народа, живущего в определенном ландшафте. То же относится к историческому стилю и смысловому характеру века. Так же мало одни произведения искусства влияют на появление других. Картины или музыкальные труды в истории какой-либо культуры вовсе не образуют линейного ряда. Нет, например, единой линии музыкального развития, Как многие жизненные откровения, музыка выступает всегда юной и творится теми инструментами и теми средствами выражения, которые возможны в данной стране, в данном жизненном окружении и органичны для ее автора. Произведение искусства не образует никаких линейных рядов, но всегда выступает в новых, неизмеримо многоликих образованиях.

В человеческой истории нет никакой вечной и неизменной онтологии как совокупности скрытых объективных законов. История делается людьми, и ее своеобразие — в мышлении, искусстве, философии, политике — зависит от того, как она делается, от того, как  человеческие дела, поступки, мечты, стремления, символы объединены в структуру, в стиль эпохи, приобретающий характер объективной закономерности по отношению к отдельным художникам, философам, политикам и т.д.

Онтология сознания наглядно раскрывается в еще одной знаменитой теории, открытие которой приписывают Марксу, — теории так называемых превращенных форм.

Например, видимое движения Солнца хорошо иллюстрирует отличие классической категории «явления» от явления превращенной формы. С точки зрения астрономии Земля вращается вокруг собственной оси и именно это вызывает смену дня и ночи. Но в системеобщественно-практической жизни этот феномен является превращенной формой, он «превращает» небо в свой «орган». Люди встают на рассвете и ложатся, когда наступает ночь. Восход Солнца (я не поворот Земли) является смысловым жизненным фактором, по которому живут и о котором слагают стихи. По Солнцу, поднявшемуся над горизонтом, люди ориентируются в пространстве и во времени. Причем дело нисколько не меняется от того, что люди знают астрономическую теорию и законы движения планет, — они организуют свою жизнь не по астрономическим законам, вообще не по законам науки.

Превращенная форма, по мнению М.К. Мамардашвили, не является просто частью субъективного мира, от которой объективный анализ мог бы отвлечься и которой он мог бы пренебречь в «изображении действительного положения дела». Она выступает, напротив, как вполне самостоятельный, отдаленный в пространстве и времени предмет, «сущность», объективная роль которой как раз на этом преображении и извращении действительного основана и которая именно его делает неразложимым, индивидуально-цельным элементом самой же системы. Субъект видит ее как внеположенную данность бытия. И исследователь обязан оперировать как фактами, как данностями, как «действительным положением дела» тем, что видит или в принципе может видеть этот субъект. Аргументы насчет того, что стоит за этим видимым, не имеют значения.

Вся социальная жизнь людей наполнена этими превращенными формами — от капитализированной стоимости в системе экономики до психоневрозов. Превращенная форма — объективированная ориентация сцепленных в ней атомарных сознательных фактов, реально полагаемый во вне субъектов объект, определяемый отношениями системы как целого и из них черпающий свою жизнь, а не из акта понимающего индивида. Наоборот, этот объект индуцирует поле понимания и возможного движения мысли.

Превращенные объекты обладают особым существованием, несводимым к субъективным фикциям и иллюзиям сознания. Они существуют наподобие иррациональных чисел в математике. Но там они возникают сознательно, а превращенные формы — независимо от сознательных намерений и идеальных мотивов действующего субъекта; они являются переплетением и наложением друг на друга различных связей системы.

Можно сколько угодно, писал К. Маркс, критиковать религиозные представления, но они не поддаются идейной критике, для верующих — они часть объективного мира, они не рассеиваются подобно туману под напором мощных доказательств, они складывались тысячелетиями как формы понимания мира. Точно так же политэкономия может говорить, что золото — это лишь металл, взятый в качестве эквивалента труда. Но для людей золото обладает магической силой, властью, ему поклоняются и за него убивают. Ни один ученый-экономист не может абстрагироваться от этого факта в своей реальной жизни. Превращенные формы — это формы жизни, существующие независимо от нас, от наших знаний о них.

Эти формы, по мнению Мамардашвили, «...часть реальности. И принимаются реально, независимо от своей абсурдности в качестве конечных и далее неразложимых посылок. Люди среди них — как рыба в воде, они — привычный, само собой разумеющийся (и незаметный — как не видят воздуха и не ощущают его давления) эфир жизни, пронизанный вполне рациональными построениями, переработками и связками, и никому нет никакого дела до опосредующей роли этих исходных форм и посылок, никому не нужно восстанавливать их в качестве таковых (т.е. в качестве форм, свидетельствующих о чем-то другом и это другое опосредующих, обозначающих)».

Наоборот, существует и проявляется тенденция к «образованию из превращенных сущностей систем» — вполне связных, последовательных и логичных. Такой системой, согласно Мамардашвили, являются экономическая теория или психоневроз как внутренне целостная и осмысленная форма поведения; последний вполне логичен и последователен, если принять его онтологические посылки. В систематической связи развертывается и движется заколдованный и завороженный, на голову поставленный мир, обильно населенный чудесами и привидениями, которые потом вступают в жесткие логические связи.

Но в таком же заколдованном и завороженном мире протекает жизнь каждого человека, каждой живой культуры. Когда Франк говорит, что из эпохи детства в нас всплывают воспоминания о состоянии, в котором каждый клочок мира, каждая вещь и каждое явление представлялись нам непостижимой тайной и мир был для нас сплошным миром чудес, возбуждающим радость, восхищение, изумление или ужас, то он имеет в виду не мир как физико-математическуюкартину (такая картина возникает в результате «расколдовывания» мира), а мир человеческой жизни. Это же имеет в виду и Шиенглер, говоря о мире, окружавшем раннее человечество, населенном всеми его одушевленными стихиями и предметами. Об этом же пишет Гуссерль в «Кризисе европейских наук...», разворачивая свою теорию «жизненного мира». «То, что древние греки называли природой, воспринималось ими как естественная действительность окружающего мира Точнее говоря, исторический, окружающий греков мир — это не объективный мир в нашем смысле, это их «представления о мире», т.е. их собственная субъективная ценность со всеми принадлежащими к ней значимыми действительностями, со всеми их богами, демонами и т.д.».

Именно в таком мире, в эфире жизни, люди чувствуют себя как «рыба в воде», потому как никто не может жить в мертвом и искусственном мире физико-математических закономерностей. Мир, в котором каждое явление представляется непостижимой тайной, является с точки зрения последовательного рационализма миром иллюзорным, мнимым, но люди прежде всего, конечно, художники, почему-то всегда стремятся выразить и передать такое состояние, в котором нам этот иллюзорный мир открывается, и считают это состояние истинно человеческим, а мир — живым, волнующим и не поддающимся никакому рациональному расчету целым, истинным миром.